Главная страница

Об освобождении Сильмарила


НазваниеОб освобождении Сильмарила
страница1/4
Дата24.01.2017
Размер0,67 Mb.
ТипГлава
  1   2   3   4



Глава 3. Об освобождении Сильмарила
Некогда в немеркнущем Свете Древ Амана воспитывал владыка Оромэ своих бойцов. Пятеро нолдорских юношей были его учениками, лучшим из них Курутано, сын Махтана, немногим уступали ему Келегорм с Куруфином и старшие сыновья Альвдис Кроткой. Но пронеслись годы и не стало Махтана и Келебринмайта, и никто не ведал, куда ушел следом за супругой Курутано, - лишь Келегорм с Куруфином вершили волю Охотника. Однако горечь потерь затмила их разум и Клятва застилала им глаза, и они предавали свой долг и служение Охотнику, мня, что остались Ему верны.

И Владыка Оромэ, никогда не бывший безучастным к судьбам эльдар и атани, искал нового вершителя Его воли, того, кто был бы сильнее всех и телом, и духом, кто мог бы бросить вызов Ангбанду, когда уже не опасны стали для Моргота Келегорм и Куруфин.

И новым вершителем воли Охотника стал не эльда, но атан, ибо люди в ту пору были безмерно могущественнее эльдаров, хотя и безмерно слабее. Слабостью людей был их короткий век, и меньшая выносливость, а могуществом - сила их духа, ибо тот, чья жизнь подобна падающей звезде, торопится прожить её достойно. И еще сила людей была в том, что считал их Моргот не стоящими его внимания, и удар, нанесенный Черному Властелину человеком, мог быть внезапным и потому - удачным.

Человеком, которого избрал Оромэ, стал Берен, сын Барахира из рода Беора.
Он многие годы провел в лесах Дортониона - сначала в отряде отца, а затем – один. Он научился понимать, что Лес – надежнейший союзник против Врага, что этот союзник живет своей особой жизнью и надо уважать хозяина, если хочешь рассчитывать на его гостеприимство и помощь.

Ни одно дерево не смел срубить Берен, если только не было оно сухим; ни одно животное не смел он убить, если только смерть не облегчала его мучения.

Лес платил ему сторицей и за истребление чудищ, и за вежество – даже самый хитроумный враг не мог взять след Берена, и всегда в своих блужданиях по лесу находил юноша и дрова, и воду, и пищу.

Но не может одинокий охотник противостоять той Силе, что с каждым днем всё больше превращала Нагорье Сосен в Лес Мрачных Теней – Дэльдуват. И Берен неминуемо погиб бы в схватке с сильнейшим, если бы сила, которая показалась юноше Роком, а на самом деле была волей Владыки Оромэ, если бы эта сила не повела его на юг, через многие тяготы – в нетронутые войнами леса Дориата.

Страшен был путь через Горы Ужаса и выжженные леса Нан Дунгорфеб. Много раз приходилось Берену вступать в схватку с чудовищами, как испокон веку делали это витязи Оромэ. И чудилось сыну Барахира, что неведомая сила хранит его, ибо выходил он живым из поединков, сулящих гибель, и ни разу не оступалась нога его на узкой горной тропе или в трясине болот, и хоть истерзан он был тяготами дороги и борьбой со злыми чарами, наполнявшими эти места, – но остался жив.

И исполненный той силы, что наделил его Владыка, и той, что от роду была присуща ему, и той, что приобрел он за годы суровых странствий, исполненный всей этой силы, прошел Берен сквозь завесу Мелиан, ибо огнь человеческого сердца и сила Валара – могущественнее чар майэ.

У Берена была Сила, у Лучиэнь – Свет. Он был молод – не только по счету эльдаров, но и по счету людей, – и всё же волос его коснулась седина и морщинами было изрезано чело. Она родилась на заре народа эльдар, за много веков до восхода Солнца – и была юной, как юной бывает весна. Хотя и несчетные столетия приходит она в мир. Он испытал почти все беды, какие могут обрушиться на человека, ее же отец и мать всею силой власти и магии ограждали от страданий мира. Он всю жизнь сражался, чтобы вернуть миру сияние Красоты, которой он никогда не видел, но в которую верил свято; она же лишь Красоту и знала, но сердцем чувствовала, что великой ценой оплачивает мир прекрасный покой Дориата. Он обладал Силой и тянулся к Свету; она обладала Светом и тянулась к Силе.

И в лесах Нэльдорета, где власть Охотника никогда не ослабевала, странный Путь привел Лучиэнь туда, где, изможденный тяжелой дорогой, без чувств лежал Берен.
* * *

...Слушая его рассказы о мире крови и слез, она словно прозревала. Доселе она никогда не думала о том, что же лежит за границами Дориата – она от рождения знала, что там хуже, чем здесь, и этого ей было довольно. Теперь ей открылось, что цена этому благополучию – предательство ее отцом сородичей. И она чувствовала, что словно не жила до сих пор, – узнав о войнах, столетьями сотрясавших Эндорэ, она не могла уже проводить дни в песнях и танцах, как прежде. Она поняла, что тот Свет, что излучала она, не может принадлежать ей одной, что его ждут в мире крови и слез.

И она сказала Берену:

–Уведи меня отсюда.

Берен опустил лицо в ее душистые волосы и тихо ответил:

–Я рад бы навеки остаться здесь, с тобой... Но ты права. Тем, кто сражается, нужна сила моего меча и твоих чар. Но как тяжело уходить!..

Она обвила его шею руками:

–Я ведь буду с тобой. И тебе не будет тяжело.

–Со мной... – медленно проговорил Берен. Вдруг он отстранился от нее, взгляд его стал холоден:

–Лучиэнь, я не могу просто взять и увести тебя. Я сам буду себя презирать, если окажусь похитителем чужой дочери. Я должен просить у Тингола твоей руки.

Лучиэнь побледнела, страшась гнева отца. Каким хрупким оказалось счастье!

Но она знала, что Берен прав, и ответила:

–Хорошо. Пойдем к нему.
Всем известен приговор Тингола. Как ни любил он свою дочь, но ее разбитое сердце значило для него гораздо меньше, чем ущемленная собственная гордость. Что было ему до любви Лучиэни к Берену, если он считал, что смертный не достоин стать его зятем? И была поражена Лучиэнь бессердечностью своего отца, и поняла, что его воля больше не закон для нее.
Тингол приказал, чтобы отряд воинов с почетом проводил Берена до границ Дориата. Сын Барахира посмеялся в душе: «Король думает, что у меня не достанет духу даже отправиться на подвиг, что я тайно останусь в лесах Нэльдорета. Видно, по себе судит о моей решимости и честности Тингол!»

Они шли через весь Дориат на запад, ибо Берен понимал, что не пройти ему вновь через Горы Ужаса, и решил направиться в Нарготронд и просить совета у Финрода Фелагунда, жизнь которому некогда спас Барахир. И вот, когда граница Дориата уже была близка, путников остановила наставшая ночь. С удивлением увидел Берен, что провожатые его один за другим опускаются на мягкую траву, заснув столь крепко, как никогда прежде не засыпали эльфийские воины.

И когда все синдары уснули, на поляну вышла Лучиэнь. Глаза Берена засияли счастьем, едва он увидел любимую.

Но как изменилась она! Печальным стало лицо ее, опустились уголки рта, суровым стал взгляд прекрасных очей. Не шелка и драгоценности были на ней, но простое платье и нехитрый дорожный плащ. Она подошла к Берену и сказала:

–Твои спутники, вернее, твоя стража, не помешают нам – они крепко заснули.

–Что ты задумала? Я вижу, ты пришла не просто затем, чтобы попрощаться.

–Я хочу уйти вместе с тобой, Берен. Мой отец предал меня, – боль слышалась в голосе Лучиэни, – он хочет погубить тебя, ибо считает, что смертные не достойны породниться с ним. Он не может понять, насколько я люблю тебя, что твоя смерть будет и моей смертью, что если не станет тебя, то я уйду из этого мира так, как уходят атани. Берен, мой отец предал меня, и я вправе презреть его волю. Не в его силах вершить мою судьбу – это мое право. И я говорю: не нужно брачного выкупа, уйдем отсюда навсегда, уйдем мужем и женою.

Берен медленно склонился к ногам любимой. Когда он поднял голову, то Лучиэнь увидела, что лицо его искажено невыразимым страданием.

–В один миг ты сделала меня счастливее всех живущих и всех несчастнее. Не услышать мне в жизни слов слаще тех, что ты сейчас сказала. И могу ли я желать себе лучшей доли, чем та, что ты мне предложила?

Лучиэнь испугалась муки в его взгляде, испугалась того, что он хотел сказать. И она спросила, трепеща:

–Так что мешает нашему счастью, Берен?

–Честь, – ответил он. – Если я уведу тебя сейчас, то все назовут меня трусом, который поклялся совершить небывалое, но потом одумался, понял, что не под силу ему исполнить обещанное, и как бесчестный вдвойне, похитил королевскую дочь, раз не может он уплатить брачный выкуп.

–Но это только молва, Берен. Что она значит для нас?

–Да, это молва. Да, мы с тобой знаем, что это будет ложь. Но эту ложь станут повторять всякий раз, когда заговорят о Доме Беора. Мой позор падет на весь мой род – и на предков, и на потомков. Разве можем мы допустить это?

Лучиэнь молчала. В ее глазах блестели слезы.

–Да, наша жизнь коротка. Но тем сильнее память народов атани. И пятно на чести ничем не смыть в людской памяти.

Дочь Тингола беззвучно рыдала, закрыв лицо руками. Наконец, она опустила руки и тихо сказала:

–Уходи. Уходи один. Добудь Сильмарил, как того требует мой отец. Но вернись живым ко мне!!
* * *

Берен шел в одиночестве через Хранимую Равнину – Талат Дирнен. Дориат остался позади, и позади осталась горделивая уверенность в своих силах. Чем дальше уходил сын Барахира от Лучиэни, тем яснее понимал, что невыполнимым было дело, за которое он взялся. Он пытался вспоминать время, проведенное с любимой, надеясь в этих грезах почерпнуть силу, но образ Лучиэни словно растворялся в дымке, и счастье в лесах Нэльдорета казалось Берену прекрасным сном.

Зато ему ясно вспоминался Тингол. И еще – утро после прощания с Лучиэнью. Никогда в жизни не видел Берен такого изумления на лицах эльдаров, как в то утро, когда они обнаружили, что он не сбежал. Их предводитель даже спросил его, забыв о приличиях: «Неужели ты действительно надеешься добыть Сильмарил?». Берен ответил тогда: «Я дал слово».

Но идя по Хранимой Равнине, он вновь и вновь вспоминает этот вопрос синдара. И всё меньше способен он ответить на него так же уверенно, как тогда.

Отчаянье почти овладело им, когда он пришел к вратам Нарготронда.
Кольцо, что некогда подарил Фелагунд Барахиру, послужило Берену пропуском – как только владыка Нарготронда получил перстень, Берена сразу же провели к Финроду. Молва о неслыханном брачном выкупе, что потребовал Тингол, уже дошла до Нарготронда – Берену не нужно было рассказывать свою историю.

Эльф посмотрел в глаза человеку и спросил:

–На что ты надеялся, когда согласился?

Берен медленно ответил:

–Отказаться – значило убить ее и себя сразу же. Так – есть надежда, – он помолчал и добавил: – Я слишком люблю ее. Я найду в себе силы это совершить.

Финрод долго молча глядел на перстень Барахира. Потом встал и, одев Берену его на палец, сказал:

–Ты пришел просить у меня помощи именем своего отца. Не стоит. Не во исполнение моего долга перед Барахиром, но во имя Любви помогу я тебе, Берен. Ибо слишком хорошо я знаю, что такое разлука с любимой. Не желаю я, чтобы и ты испытал эту страшнейшую из бед, и потому – помогу. Ты говоришь: есть надежда. Я думаю – ты прав, и Любовь победит там, где терпят поражение армии. А если и Любовь бессильна – значит, не победит ничто. Но зачем жить тогда?
Несколько дней ушло на сборы, столь же тайные, сколь и поспешные – Финрод опасался возвращения Келегорма и Куруфина с объезда границ. Владыка Нарготронда почти никому не говорил о Берене и об их походе. Лишь Ородрет был полностью посвящен в тайну.
Они вернулись раньше, чем их ждали, и сразу же поспешили к Финроду.

–Что за гостя ты принимаешь? – крикнул Келегорм с порога.

–Здесь я хозяин, – невозмутимо ответил Фелагунд, – и ни перед кем не отвечаю я за моих гостей.

–Это верно, – ледяным голосом сказал Келегорм, – но мы спрашиваем тебя не как гости хозяина, а как старшие родичи младшего. Итак, здесь Берен.

–Да, – глухо ответил Финрод.

–И ты хочешь помочь ему?

–Откуда вы знаете?! – вопрос был так неожидан, сто Финрод не смог скрыть изумления.

–Ты не ошибся, брат, – сказал Куруфин Келегорму.

–А слышал ли ты о Клятве Феанора? – грозно спросил Келегорм. – Слышал ли ты, что мы поклялись преследовать всякого (всякого, Финрод!), кто попытается завладеть Сильмарилами?

–Да, слышал! – гневом исказилось лицо Финрода. – Слышал слова, которые были и остаются словами! Легко вам во имя Клятвы убить и Берена и меня, но слишком коротки ваши мечи, чтобы достать Черного Врага на троне Ангбанда! Берен отважился пойти добыть Сильмарил для другого, вы же пять столетий боитесь пойти добыть его для себя!

–Ты не смеешь так говорить, сын Финарфина, – сквозь зубы процедил Келегорм, сжимая рукоять меча. – Ты не смеешь попрекать меня кровью сыновей Альвдис. Ты не смеешь попрекать меня моей местью за Келебринмайта. Ты – сын труса и сам трус, прячущийся за спинами людей!

Куруфин испугался безумной ярости Келегорма. Он поспешно заговорил, надеясь, что гнев брата тем временем остынет:

–Ты обвиняешь нас без вины, Фелагунд. Когда-то Курутано мог приблизиться к Сильмарилам, но понял, что Алмазы ему не освободить, а его жизнь слишком нужна нолдорам, чтобы он ни за что расстался с ней. Его советом пренебрегли Пять Вождей, столь же безрассудные тогда, как ты и Берен. Ты знаешь, как заплатили мы за наш порыв – не только жизнями наших воинов, не только жизнями сыновей Альвдис, но и величайшей войной для всего Белерианда, ибо удар наш был для Черного Властелина всё равно что укус насекомого для зверя: урона он не наносит, но приводит во всесокрушающую ярость. И если ты сейчас пойдешь с Береном, и если, по несчастью, дано вам будет приблизиться к Сильмарилам, то безумие ваше будет роковым не только для вас, но и для всех, кто чудом уцелел в этих войнах, ибо за дерзость вашу отвечать придется всему Белерианду!

–Некогда Маэдрос удерживал сыновей Альвдис от похода, – подхватил Келегорм. – Они пренебрегли его советом – и пали. Теперь мы говорим тебе: если ты любишь свой народ, если ты не хочешь новой гибельной войны в Эндорэ, то долг твой – ни только не ходить с Береном, но и удержать его любой ценой.

–Я дал Берену слово, – ответил Финрод.

–Слово погубить свой народ? – спросил Келегорм.

–Я дал Берену слово, – повторил владыка Нарготронда.
* * *

Лучиэнь сидела у лесного озера. Была ночь, и звезды отражались в воде. Принцесса тихо напевала, глядя на зеркало воды. Она силилась увидеть, что происходит с Береном, но старания ее были тщетны. Она лишь чувствовала угрозу, чью-то злую волю, направленную на него, но чью? – она не могла понять. И она пела в тоске.

Даэрон, первый менестрель двора, давно был влюблен в Лучиэнь. Он знал, что его любовь безнадежна, что Тингол никогда не отдаст ему дочь. И Даэрон наполнял свои песни любовью и болью; и часто он бродил по лесам Нэльдорета в одиночестве, мечтая о той, что была недоступна.

И в ту ночь он вдруг услышал ее пение. И он поспешил на этот голос, не в силах остановиться, даже если бы и желал.

Даэрон неслышно приближался, жадно внимая пению любимой. И вдруг его точно огнем обожгло – ибо Лучиэнь, принцесса синдаров, пела песнь атани.

Песня оскорбляла слух Даэрона – язык людей казался грубым, мелодия – слишком простой, а слова... слова ее были для Даэрона ужасны, ибо говорилось в песне, что девушка готова пойти за любимым на край света.

Ревность черной волной захлестнула сердце Даэрона. Лучиэнь, его Лучиэнь посмел любить какой-то человек, посмел увлечь ее настолько, что она тоже полюбила его! Но нет, Даэрон заставит ее забыть этого смертного! Он донесет обо всём Тинголу, и король позаботится, что не ушла его дочь на край света за Береном. А может быть... может быть, в благодарность за донос он отдаст Лучиэнь ему, Даэрону, в жены? О счастье, как ты близко!

И Даэрон поспешил в Менегрот.
Реальность перестала существовать для Лучиэни, она не замечала ничего, что происходило вокруг, – ни нового гнева отца, ни ее заточения на Хирилорне – ее взгляд был обращен за пределы Дориата, в те дикие места, по которым пробирался Берен.

И однажды словно яркой молнией осветился ее мысленный взор, и она увидела.

Горстка смельчаков, стоящая подле Тол-ин-Гаурхота. Напротив них – одинокая фигура в черном. Безоружный против воинов. Мирный против дерзких захватчиков.

Но на этот раз обман его не удался. Верно, не было ныне злобы во взоре того, кто по трупам поверженных им эльдаров вошел в Минас Тирит и превратил его в Тол-ин-Гаурхот. Верно, не было ныне даже кинжала на поясе того, кто был неуязвим для эльфийского оружия, чьей волей вся округа была пронизана смертоносными чарами. Будучи безоружным сам, он поднял против Берена, Финрода и их спутников армию незримых бойцов.

И Финрод принял вызов, ответив на магию магией. И Сила чар, та, что издревле в Средиземье именовалась Песнью, схлестнулась с другой Силой, с другой Песнью.

Сила одного была Черной Тенью, окутавшей север и неумолимо простиравшейся на Белерианд, Воля и Власть вели ее. Сила другого была Радостью Мира, красотой, которую так легко разрушить и так трудно сохранить. И Финрод слабел. И защищая Красоту преходящую, воззвал он к Красоте нетленной, к Владыкам Валмара. И зов был услышан.

Зов был услышан, но остался без ответа.

Проклял некогда Мандос всех, кто последует за Феанором, и никому из Нэйтани Нолдор не желали более помогать Владыки Арды ни в неправом, ни в правом деле. И всего безнадежнее было дожидаться их помощи было стремящимся за Сильмарилом Финроду, ибо, добудь Фелагунд и Берен Алмаз, они бы принесли бы его в Нарготронд, где сыновья Феанора сумели бы завладеть наследием отца.

И в ненависти к Дому Феанора и всем, кто последовал за Отступником, Валары отказали в помощи Финроду и тем помогли Саурону.
И в тот час, когда Берен брошен был в подземелье Тол-ин-Гаурхота, Лучиэнь устремилась ему на помощь, как вырывается из клетки птица. Никогда еще заклятия и чары не давались ей так легко, как теперь, когда она усыпляла стражу, выбиралась из своей темницы, покидала родные места. Как путник, идущий к дальнему костру в ночи, не видит ничего вокруг, так и Лучиэнь не замечала ничего, спеша к томящемуся в темнице Берену.

Сила ее чар скрыла принцессу от синдаров, но не смогла скрыть от орков. И как ни осторожно пробиралась Лучиэнь по Талат Дирнен, но была замечена слугами Врага, и пришлось ей обороняться.

Чары принцессы Дориата были могущественны, и она повергала орков и варгов одного за другим – и всё же не уцелеть было тогда Лучиэни, если бы ни пришла вовремя помощь. Но два всадника на прекрасных эльфийских конях вдруг набросились на орков, а пес, что был с ними, без жалости расправлялся с варгами.

Скоро всё было кончено. Один из всадников – тот, чьи волосы были светлее, осанка величественнее, а взгляд жестче, – подошел к Лучиэни, обессилевшей от усталости и ужаса боя, и сказал:

–О арвен, госпожа, тебе не следовало одной отправляться в эти места. Скажи нам, кто ты, – и мы отвезем тебя к твоим родным.

–Я ушла от родных, – тихо ответила девушка. – Я не вернусь в Дориат. Я должна найти моего жениха.

–Ты из Дориата? – огонек на мгновение зажегся в глазах ее спасителя. – Кто же твой отец?

–Тингол.

–Так ты Лучиэнь?! – и когда она кивнула, ее спасители переглянулись – их лица сияли торжеством, но едва живая девушка этого не замечала.

Тарвен, – вновь заговорил русоволосый, – вы не должны так подвергать свою жизнь опасности. Вам следует поехать с нами в Нарготронд....

–В Нарготронд?! – воскликнула Лучиэнь. – Да, конечно, я поеду с вами. Ведь в Нарготронд шел Берен. Вы что-нибудь знаете о нем?

–Увы, тарвен, мы знаем лишь, что он был там. Мы были в отъезде, когда он покинул пещеры вместе с Фелагундом. ....Но нам с вами, тарвен, не следует задерживаться в поле – вам нужен отдых и Нарготронд ждет вас.

Лучиэнь внимательно посмотрела на собеседника и спросила:

–Ошибусь ли я, если обращусь к тебе «таро»?

–Нет, госпожа. Я – Келегорм, принц Дома Феанора, в прошлом – владыка Аглона. Со мною мой брат Куруфин.
* * *

Сыновья Феанора привезли Лучиэнь в Нарготронд, окружив ее всей возможной заботой и проследив, чтобы никто из верных Финроду не узнал о ней, чтобы подле принцессы были только слуги сыновей Феанора, чтобы не могла они ни узнать о Берене, ни бежать к нему.
–Это удача, брат! Неслыханная удача! – говорил Келегорм, возбужденно расхаживая взад и вперед. – Дочь Тингола в наших руках! Одно наше слово – и вся армия Дориата в наших руках. Я заставлю Тингола слушаться меня – и все синдары, способные носить оружие, станут нашими бойцами. Мы соберем уцелевших нолдоров, мы поднимем армии синдаров – и тогда мы сокрушим Ангбанд!

–Как ты сумеешь сделать это?

–Я возьму в жены Лучиэнь – и Тингол не посмеет отказать зятю.

–Да, – со вздохом сказал Куруфин, – тебя достойна такая красавица-жена.

–Красавица? Дочь Тингола еще и красива? – недоумённо спросил Келегорм.

–Как, ты не увидел ее красоты? Она затмевает всех эльфийских женщин, как Исиль в полнолуние затмевает все звезды!

–Какие слова, – усмехнулся Келегорм. – Нет, брат, я не видел ее красоты, и мне нет дела, хороша ли собой дочь Тингола. Для меня нет в мире красоты и нет в жизни радости с тех пор, как погиб Келебринмайт. Мне нужно войско, чтобы отомстить за него, – и Лучиэнь принесет мне войско в приданое.
Тарвен, довольны ли вы, как с вами обходятся здесь? – учтиво спросил Куруфин, входя к Лучиэни.

–Благодарю, вполне, – тихим голосом ответила она. – Всё, чего бы могла пожелать принцесса, появляется у меня раньше, чем я успеваю попросить. Я благодарна вам и вашему брату... – она замолчала, потом подняла глаза на Куруфина и тихо, но твердо сказала: – И всё же у меня есть к вам одна просьба.

Тарвен, всё, что в наших силах...

–Я прошу вас – отпустите меня. Мой жених в беде, я должна поспешить к нему. Я была бы счастлива пользоваться вашим гостеприимством, но я не могу отдыхать здесь, когда нуждается в мой помощи тот, кто мне дороже всех на свете.

Тарвен, не я распоряжаюсь здесь, а мой брат. Я передам ему ваши слова.
Куруфину было жаль Лучиэнь. Он был далек от того, чтобы осуждать брата, он понимал, что Келегорм прав, используя дочь Тингола в святом деле мести, – и всё же в глубине души ему было стыдно за их обман и обидно, что она, такая прекрасная, всего лишь орудие в руках Келегорма, который совершенно равнодушен к ней.

Безучастность Келегорма заметила и сама Лучиэнь. Прекрасная, как заря мира, она привыкла к тому, что все смотрят на нее с восторгом, что от ее лица не могут оторвать взор, – так смотрят на нее все, но не он, не этот царственный нолдор в синих траурных одеждах, чьи манеры безупречны, слова учтивы, но лицо каменно-непроницаемо. Когда он приходил к ней – сначала справиться, хорошо ли одна отдыхает, а потом убеждать, что никак ей нельзя покидать безопасный Нарготронд, а Берена они разыщут сами, – то Лучиэни казалось, что его слова произносит не он, настолько безучастен он был к тому, что говорит. Но самым странным и почти пугающим было то, что он ее словно не видел, – ничто не менялось в его взгляде, смотрел ли он на нее или мимо. Это странное сочетание участия и равнодушия заставляло Лучиэнь опасаться Келегорма.

Однако поделать она ничего не могла: клетка ее была золотой и – надежно запертой.
–Брат, тебе хорошо было бы послать ей подарки. Пусть она хоть немного привяжется к тебе. Пусть думает, что ты ее всё-таки любишь.

–Да, ты прав. Надо что-то подобрать ей... – Келегорм нахмурился, видно было, что ему совсем не хочется думать о нарядах и украшениях для Лучиэни.

Куруфин понимал настроение брата:

–Тебе делать подарки ей – только лишняя обуза, не так ли?

Келегорм кивнул.

–Тогда, может быть,
  1   2   3   4