Главная страница

Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев Облава


НазваниеГлубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев Облава
страница1/5
Дата03.12.2016
Размер1,01 Mb.
ТипГлава
  1   2   3   4   5

Глава 15

Глубокая игра:

заметки о петушиных боях

у балийцев

Облава

В начале апреля 1958 г. мы с женой, больные малярией и буду­чи в страшной растерянности, приехали в балийскую деревню, где собирались проводить антропологическое исследование. Небольшая, всего в пять сотен человек, и сравнительно удален­ная от крупных населенных пунктов, эта деревня представля­ла собой замкнутый мир. Мы же были чужаками, профессио­нальными чужаками, и местные жители обращались с нами так, как балийцы всегда обращаются с людьми, которые не участву­ют в их жизни, но им навязываются: они нас просто не заме­чали, будто бы нас и не было. Для них, а до некоторой степени и для себя самих мы были никто — призраки, невидимки. Мы обосновались в поселении одной расширенной семьи (об этом была предварительная договоренность с провинции), принадлежавшей к одной из главных групп жителей деревни. Однако кроме нашего хозяина и его кузена и шурина — деревенского ста­росты нас никто не замечал, как это умеют делать только балийцы. Неуверенные в себе, страстно желающие произ­вести хорошее впечатление, мы тоскливо бродили по дерев­не, а балийцы смотрели сквозь нас, сосредоточив свой взгляд на каком-нибудь, более реальном, дереве или камне, расположенном в нескольких ярдах позади нас. Почти ник­то с нами не здоровался, но в то же время никто не смотрел на нас сердито и не говорил нам ничего неприятного, хотя мы, кажется, были бы рады даже этому. Когда мы приблизиться к кому-нибудь (что в такой атмосфере категорически не рекомендуется), человек отходил в сто­рону - не демонстративно, но вполне решительно. Если человек сидел или стоял у стены и ему было некуда деться, то он молчал или же бормотал слово, совершенно ничего не

473

15

игра: заметки о петушиных боях у


; балийцев: «Да». Это безразличие было, разуме-<i: балийцы неустанно следили за каждым на­шим шагом, и у них было невероятное количество весьма подробной информации о том, кто мы такие и с какой це­лью к ним пожаловали. Однако они вели себя так, будто мы просто не существовали, и по сути дела (поскольку именно это и должно было показать нам их поведение) мы действи­тельно не существовали — по крайней мере, пока еще не су­ществовали.

Все это, как я уже сказал, характерно на Бали. Во всех других уголках Индонезии, где мне доводилось бывать, и много позднее в Марокко, стоило мне появиться в деревне, люди высыпали отовсюду, чтобы меня получше разглядеть, а нередко - даже меня потрогать. Но в балийских деревнях, по крайней мере в тех, что расположены вдали от туристс­ких маршрутов, ничего подобного не происходит. Люди спо­койно продолжают загонять скот, болтать, совершать жертвоприношения, пристально смотрят в пространство, носят корзины, в то время как вы бродите среди них со странным ощущением собственной бестелесности. То же самое происходит и на индивидуальном уровне. Когда вы в первый раз встречаете балийца, он вроде бы вовсе вас не за­мечает; он, по выражению Маргарет Мид и Грегори Бейтсо-на, «отсутствует»'. Позже - через день, неделю, месяц (для некоторых людей этот волшебный миг не наступает никог­да) - он вдруг решает (по причинам, которые мне так и не удалось понять), что вы все-таки существуете, и тогда стано­вится сердечным, веселым, чутким, доброжелательным, хотя, будучи балийцем, всегда полностью себя контролирует. Та­ким образом, вы переходите некую невидимую нравственную или метафизическую границу. И тогда, хотя вас и не счита­ют балийцем (балийцем можно только родиться), к вам на­чинают относиться по крайней мере как к человеческому существу, а не как к облаку или порыву ветра. И весь харак­тер отношения к вам в большинстве случаев драматически меняется, становится мягким, почти нежным — сдержанным, несколько наигранным, несколько манерным, несколько обескураживающим своим радушием.

Мы с женой все еще находились на стадии порыва ветра, самой обессиливающей и даже - ведь начинаешь сомневать­ся в том, что действительно существуешь, - лишающей при­сутствия духа, когда, спустя примерно десять дней после на­шего приезда, на центральной площади были организованы большие петушиные бои, чтобы собрать деньги на строитель­ство новой школы.

Сейчас, за исключением некоторых особых случаев, пету­шиные бои на Бали запрещены республиканскими властями почти по тем же самым причинам были запрещены при i - главным образом вследствие претензий на пу­ританизм, которые обычно приносит с собой радикальный национализм. Правящая элита, сама, впрочем, не особенно пуританская, озабочена тем, что бедные темные крестьяне проигрывают все свои деньги, тем, что могут подумать ино­странцы, и тем, что на игру тратится время, которое лучше было бы посвятить возрождению страны. Петушиные бои, мол, «примитивны», «отсталы», «непрогрессивны» и в целом неподобают перспективной нации. И власти стараются, до-i бессистемно, положить им конец так же, как и другим проблемам: курению опиума, попрошайничеству или обычаю женщин ходить с голой грудью.

Конечно, подобно употреблению спиртного в США во время сухого закона или курению марихуаны сегодня, пету­шиные бои, будучи частью «балийского образа жизни», все же устраиваются и чрезвычайно часто. И, как и в случае с сухим законом или с марихуаной, время от времени полиция (в 1958 г. состоявшая почти полностью не из балийцев, а из яван­цев) считает нужным проводить облавы, конфисковывать пе­тухов и шпоры, немногих виновников штрафовать и даже вре­мя от времени выставлять кое-кого из них на день тропическим солнцем как наглядный урок, который почему-то не оказывается поучительным, хотя изредка на­глядный материал действительно умирает.

В результате бои обычно происходят в укромных уголках деревни, почти секретно, что делает зрелище несколько ме­нее динамичным (не очень значительно), но балийцев не за­ботит, если оно будет и совсем вялым. Однако на этот раз, то ли потому, что шел сбор денег на школу, которых ство не могло выделить, то ли потому, что в последнее облавы устраивались нечасто, то ли потому, что, как мне уда­лось понять из последующих разговоров, прошел слух, будто от полиции удалось откупиться, решили, что можно устроить бои на центральной площади и собрать более многочислен­ную и более восторженную толпу зрителей, не привлекая вни­мания полиции.

Расчет оказался неверным. В середине третьего поедин­ка, когда сотни людей, в том числе и еще не обретшие и кровь я и моя жена, слились вокруг ринга в одно тело, в суперорганизм в буквальном смысле слова, на i ди взревел грузовик, полный вооруженных автоматами по-Под раздавшиеся из толпы вопли «Пулиси! Пу-


474

475

15

игра: заметки о петушиных боях у


лиси!» полицейские выпрыгнули на землю и, ворвавшись в са­мую середину ринга, стали потрясать своими автоматами, i гангстеры в кинофильме, хотя и не собирались заходить •

>бы действительно из них стрелять. Суперорганизм > распался, и его компоненты бросились врассып­ную во все стороны. Люди мчались по дороге очертя голову, перелезали через стены, протискивались под подмостки, . за плетеными завесами, залезали на кокосовые

I. Петухи со стальными шпорами, достаточно острыми, чтобы отрезать палец или продырявить насквозь ногу челове­ка, в испуге бегали по площади. Всё было в пыли и панике.

Следуя принятому в антропологии правилу «когда ты в Риме»2*, мы с женой решили, хотя и не так мгновенно, как все остальные, что нам тоже надо бежать. Мы побежали по главной деревенской улице в северном направлении, в сто­рону, противоположную от места, где мы жили, поскольку находились с этой стороны ринга. Примерно на полдороге другой беглец неожиданно нырнул в стоявшее на пути жи­лище — как выяснилось позднее, его собственное, — мы же, видя, что впереди, кроме рисовых полей, открытой местно­сти и очень высокого вулкана, ничего нет, последовали за ним. Когда мы втроем, падая, ввалились во внутренний дво­рик, его жена, видимо, уже не раз наблюдавшая подобные сцены, вынесла стол, скатерть, три стула и три чашки с чаем, и все мы, не вступая друг с другом в какой-либо раз­говор, уселись и начали прихлебывать чай, стараясь прий­ти в себя.

несколько минут во дворик с важным видом явился \: он искал деревенского старосту. (Староста не

i присутствовал на петушином бое — он его организовал, грузовик, он побежал к реке, сбросил с себя саронг и нырнул; а потом, когда его наконец нашли, — он си­дел на берегу и поливал голову водой - он смог сказать, что все это время купался и ничегошеньки не знал о происходящем. Ему не поверили и наложили на него штраф в триста рупий, который собирала вся деревня.) Увидев во дворике меня и

«Белых Людей», полицейский совершенно смешался.

он снова обрел голос, то спросил нечто вроде того, ка­кого черта мы тут делаем. Наш пятиминутный хозяин тотчас бросился нас защищать, весьма импульсивно давая объяснения по поводу того, кто мы такие и чем занимаемся, столь по­дробное и точное, что настала моя очередь изумиться - ведь, за исключением хозяина дома, в котором мы остановились, и старосты, мы более чем за неделю едва ли всту-в контакт хотя бы с одним живым человеческим

ством. Мы имеем полное право находиться здесь, объяснял он, глядя яванцу прямо в глаза. Мы - американские профессора; мы приехали с разрешения правительства; мы здесь, чтобы изу­чать культуру; мы хотим написать книгу, чтобы рассказать аме­риканцам о Бали. И весь день мы тихо и мирно сидим здесь, пьем чай и говорим о делах культуры и знать не знаем ни о ка­ких петушиных боях. Более того, мы в тот день не ревенского старосту, он, должно быть, уехал в город, ский в полном смятении удалился. Выждав приличное время, то же сделали и мы, сбитые с толку, но очень довольные тем, что остались живы и даже не попали в тюрьму.

На следующее утро деревня была для нас уже совершенно иным миром. Мало сказать, что мы перестали быть невидимы­ми, мы сделались вдруг центром всеобщего внимания, на нас изливалась необычайная сердечность, мы вызывали интерес и, более того, развлекали. Каждый в деревне знал, что мы, как и все, убегали от полиции. Нас об этом расспрашивали снова и снова (к концу дня я, должно быть, раз пятьдесят рассказал эту историю со всеми мельчайшими подробностями), при этом по-доброму, дружески, но все же довольно настойчиво поддразни­вая: «А почему вы просто не остались там и не рассказали по­лиции, кто вы такие?»; «Почему же вы просто не объяснили, что вы только смотрите, а не делаете ставки?»; «Неужели вы действительно испугались этих маленьких пушек?» При том, что балийцы настроены кинестетически, и — даже когда ради спасения жизни обращаются в бегство (или, как произошло во­семью годами позже, отказываются спасаться) — всегда остают­ся самыми уравновешенными людьми в мире, они все снова и снова весело изображали, как мы неуклюже убегали, и демон­стрировали выражение наших охваченных паникой лиц. Но главное, всем им ужасно понравилось, и даже более того, их поразило, что мы не стали просто «доставать наши документы» (о том, что они у нас есть, они тоже знали) и подтверждать свой статус «высоких гостей», а вместо этого проявили солидарность с теми, с кем живем теперь в одной деревне. (На самом-то деле мы проявили обыкновенную трусость, но в этом им тоже ви­делось соучастие.) Даже престарелый серьезный брахман, при­надлежащий к тому типу священнослужителей, что находятся на полпути к небесам, который никогда, даже отдаленно, не интересовался петушиными боями из-за их связи с «дном» об­щества и к которому не каждый балиец осмеливался прибли­зиться, призвал нас в свой двор, чтобы подробно порасспро­сить, как все это было, и радостно посмеивался, дивясь необычности этого происшествия.


476

477


На Бали если вас поддразнивают, значит вас принимают. Случившееся стало поворотным моментом в наших отноше­ниях с сельчанами, мы были в буквальном смысле безуслов­но «приняты». Вся деревня была для нас открыта, возмож­но, даже в большей степени, чем это могло бы быть, если бы события развивались как-то иначе (я бы, наверное, никогда не смог попасть к этому священнослужителю, а человек, во­лею случая приютивший нас «в тот самый день», стал моим самым лучшим информантом), и, безусловно, это произош­ло быстрее, чем ожидалось. Быть пойманным или почти пой­манным во время полицейской облавы - может быть, не са­мое приемлемое средство для достижения этой волшебной необходимости антропологической полевой работы, — кон­такта, но в моем случае оно сработало очень хорошо. Я был мгновенно и совершенно принят обществом, в которое чу­жакам проникнуть чрезвычайно трудно. Это сразу дало мне возможность взглянуть изнутри на ту сторону «крестьянской ментальное™», которая обычно остается недоступной ант­ропологам, если им недостаточно повезло и не довелось спа­саться с предметом своего исследования от вооруженных официальных лиц. И что, возможно, важнее всего — по­скольку другие вещи я бы, наверное, узнал другим образом, -мне удалось стать непосредственным свидетелем сплетения эмоционального взрыва, войны статусов и философской дра­мы, имеющей центральное значение для общества, внутрен­нюю сущность которого я жаждал понять. За срок моей экс­педиции наблюдению за петушиными боями я отдал столько же времени, сколько и исследованию колдовства, ]

и

Бали, главным образом потому, что это Бали, - хорошо изу­ченное место. Его мифология, искусство, ритуалы, соци­альная организация, приемы воспитания детей, виды законов, даже способы впадения в транс — все это детальнейшим об­разом исследовано в поисках следов некой неуловимой суб-\, которую Джейн Бело назвала «балийский нрав»2. Од-петушиные бои, за исключением нескольких i упоминаний, были оставлены почти без внимания, хотя популярное азартное увлечение они столь же важны для уяс­нения того, «что значит» быть балийцем, как и все эти более известные феномены3. Как американцы внешне раскрывают­ся на стадионе, на площадке для игры в гольф, на скачках или

вокруг стола за покером, так и балийцы раскрываются у ] для петушиных боев. Ведь это только на первый взгляд бьются петухи. На самом деле бьются люди.

Каждый, кому довелось провести на Бали хоть какое-то время, не мог не заметить, что балийские мужчины психоло­гически отождествляют себя со своими петухами. Здесь есть нарочитая double entendre2'. В балийском языке она проявля­ется совершенно так же, как и в английском4*, и даже выража­ется в таких же избитых шутках, натянутых каламбурах и обы­денных непристойностях. Бейтсон и Мид даже предположили, что в соответствии с балийским представлением о теле как совокупности отдельных одушевленных частей, петухи рас­сматриваются как отделяющиеся самостоятельные пенисы, блуждающие гениталии, живущие собственной жизнью4. При том что у меня нет материала относительно подсознательно­го, чтобы подтвердить либо опровергнуть это любопытное мнение, сам факт, что петухи для балийцев par excellence5' -символ маскулинности, столь же несомненен, как и то, что вода с горы течет вниз.

Язык мужской части населения Бали пропитан образами из петушиной сферы. Слово sabung, обозначающее петуха (и встречающееся в надписях рано, уже в 922 г. н.э.), использу­ется метафорически и значит «герой», «воин», «победитель», «способный человек», «политический кандидат», «холостяк», «денди», «сердцеед» или «крутой парень». Напыщенного чело­века, чье поведение не соответствует его скромному статусу, сравнивают с бесхвостым петухом, который важничает так, будто у него большой красивый хвост. Человека отчаявшего­ся, который делает последнее безумное усилие, чтобы выр­ваться из ужасной ситуации, сравнивают с умирающим пету­хом, делающим последний выпад в сторону своего соперника, чтобы и тот тоже погиб вместе с ним. Скупца, который обе­щает много, дает мало и возмущается при этом, сравнивают с петухом, которого удерживают за хвост, в то время как он пры­гает на другого, но не достает его. Молодого человека брачного возраста, который все еще робеет в женском обществе, или че­ловека на новой работе, который хочет произвести хорошее впечатление, называют «бойцовым петухом, которого первый раз посадили в клетку»5. Любовные ухаживания, войны, поли­тические схватки, споры о наследстве и уличные разборки — все уподобляется петушиным боям6. Даже сам остров по фор­ме, как здесь полагают, напоминает маленького, гордого пе­туха с поднятой головой, вытянутой шеей, напряженной спи­ной, поднятым хвостом, с вызовом смотрящего на большую безалаберную и бесформенную.


478

479

Глава 15

игра: заметки о петушиных боях у балийцев


i близость человека к петухам имеет не только форический характер. Балийские мужчины, по крайней мере, огромное большинство балийских мужчин, проводят со свои­ми любимцами невероятно много времени: ухаживают за ними, кормят, обсуждают их, устраивают пробные схватки одного петуха против другого или просто наблюдают за ними с некой смесью всепоглощающего восхищения и мечтательного погру­жения в себя. Если вы увидите группу балийских мужчин, сгру­дившихся на корточках под навесом или у края дороги, плеча­ми вперед и коленками вверх, непременно выяснится, что по крайней мере половина из них держат руками зажатого между бедер петуха и легонько его опускают на землю и потом под­нимают, вниз—вверх, для укрепления ног, ласково ерошат ему перья, толкают его для поднятия духа в сторону соседского пе­туха, а потом нежно снова его успокаивают, прижимая к бед­рам. Время от времени, чтобы почувствовать и чужую птицу, ту же операцию проделывают некоторое время с чьим-нибудь еще петухом, при этом обычно перемещаются прямо на кор­точках к этому петуху, а не передают птиц друг другу, как буд­то это самое обыкновенное животное.

Во дворике — огороженном высокой стеной простран­стве, где протекает жизнь людей, — в клетках, плетеных из прутьев, содержатся петухи; эти клетки все время передвига­ют с места на место, чтобы обеспечить птицам оптимальное сочетание света и тени. Их держат на специальной диете, ко­торая бывает разной, в зависимости от индивидуальных представлений, но главным образом состоит из кукурузы, от посторонних примесей с гораздо большим когда собираются приготовить еду для себя, и петуху дают ее буквально по зернышку. Под клюв и анальным отверстием им закладывают красный перец -придания боевого духа. Их купание сопровождается такими же церемониальными приготовлениями — подогревается вода, добавляются лечебные травы, цветки, лук, - как и купание маленького ребенка, а петухов-призеров купают еще и с такой же периодичностью. Им подрезают гребешки, чистят перья, приводят в боевую готовность шпоры, массируют ноги, их постоянно осматривают столь же тщательно, как купец ос­матривает бриллиант. Человек, увлекающийся петухами, эн­тузиаст в буквальном смысле этого слова, может провести с ними большую часть своей жизни, а большинство мужчин , чья страсть к петухам хоть и сильна, но не всеобъем-1, проводят с ними гораздо больше времени, чем это разумным не только стороннему наблюдателю, но и им самим. «Я помешан на петухах», — приговаривал мой хо-

зяин, по балийским стандартам — обычный любитель, то ме­няя клетку, то готовя купание или совершая очередное кор­мление. «Мы все помешаны на петухах».

Внешние проявления этого сумасшествия, однако, сдер-

.1, ибо, хотя и верно, что петухи — символическое выра-

: или возвеличивание самих владельцев, эзоповски пред­ставленное их нарциссистское мужское эго, они также и выражение — гораздо более непосредственное — того, что ба-лийцы считают прямой противоположностью, эстетической, моральной и метафизической, человеческого состояния: жи­вотности.

Трудно преувеличить отвращение балийцев к любому по­ведению, которое можно считать животным. Маленьким де­тям из-за этого не позволяют ползать. Кровосмешение хоть и вряд ли оправдывают, но считают гораздо менее ужасным преступлением, чем совокупление с животными. (Для второ­го подходящим наказанием считается смерть через утопле­ние, в то время как виновных в первом преступлении за­ставляют жить как животных8.) Большинство демонов изображается в скульптуре, танце, ритуале, мифе в образе реальных или фантастических животных. Главный обряд подтверждения половой зрелости состоит в подпиливании у

зубов, чтобы они не походили на клыки животных. Не отправление естественных потребностей, но даже прием пищи считается отвратительным, почти непристой­ным делом, которое следует производить быстро и вдали от

: глаз, поскольку оно связано с животностью. По тем же непристойно падение или любое проявление не­уклюжести. Если не считать петухов и незначительного числа домашней живности — быков, уток, к которым балийцы эмо­ционально безразличны, в целом они не любят животных и обращаются со своими многочисленными собаками не про­сто грубо, но прямо-таки с маниакальной жестокостью, тифицируя себя со своим петухом, мужчина-балиец фицирует себя не только со своим идеальным «я» или даже со своим половым членом, но и с тем, чего он больше всего боится, что ненавидит и чем - в этом амбивалентность -восхищается: с «Силами Тьмы».

Связь петухов и петушиных боев с этими силами, со зве­роподобными демонами, которые все время грозят завоевать небольшое расчищенное пространство, на котором балийцы с таким тщанием построили свою жизнь, и пожрать его жи­телей, совершенно очевидна. Петушиный бой, любой петуши­ный бой - это, в первую очередь, кровавое, с соответствую­щими церемониями и пением жертвоприношение


480

Id К.!Пфф<

481

15

Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев


совершаемое для утоления их ненасытного, голода. Ни один храмовый праздник не ,

не совершено это жертвоприношение. (Если это все-происходит, то неизбежно кто-нибудь впадает в транс и голосом разгневанного духа приказывает немедленно испра­вить такое грубое нарушение.) Коллективный ответ на любое зло естественного происхождения - болезнь, неурожай, из­вержение вулкана - почти всегда включает в себя петушиный бой. А знаменитому балийскому празднику Дню тишины («Ньепи»), когда все в течение целого дня молча и неподвиж­но сидят, чтобы не столкнуться с внезапным нашествием де­монов, ежеминутно изгоняемых из ада, накануне предшеству­ют крупные петушиные бои (в этом случае — легальные), происходящие почти в каждой деревне на острове.

В петушином бою человек и животное, добро и зло, «Я» и «Оно», творческая сила возбужденной маскулинности и разрушительная сила отпущенной на волю животности сли­ваются в кровавой драме ненависти, жестокости, насилия и смерти. И мало удивительного в том, что когда — а это неиз­менное правило — владелец победившего петуха забирает домой останки побежденного петуха — часто расчлененного на куски его разъяренным владельцем, — чтобы съесть его, он делает это со смешанным чувством социального замешатель­ства, морального удовлетворения, эстетического отвращения и каннибальской радости. Или в том, что человек, проиграв­ший важный бой, иногда доходит до того, что разрушает се­мейные святыни и проклинает богов, т. е. совершает акт ме­тафизического (и социального) самоубийства. Или в том, что в поисках земной аналогии для небес и пр< сравнивает первое с настроением человека, чей петух ко что выиграл, а второе — с настроением того, чей петух только чт

Бой

Петушиные бои (тетадъен, сабунган) проводятся на ринге размером около пятидесяти квадратных футов. Как правило, они начинаются ближе к вечеру и продолжаются часа три— : до захода солнца. В программу входят девять или де-самостоятельных поединков (сехет). В главных чертах поединок совершенно похож на другие: решающего нет, поединки не связаны между собой, форма их неизменна, и каждый поединок происходит на i, определенном совершенно ad hoc6'. После того

поединок окончен и причин для страстей не осталось —

по пари выплачены, проклятия высказаны, петухов распределены, — семь-восемь, а возможно, и на мужчин, каждый с петухом, незаметно проскальзывают на и стараются там подобрать для своего петуха подхо-противника. Это, как правило, занимает не менее минут, а часто намного больше, и делают это вполго­лоса, не глядя прямо друг на друга и даже друг друга не заме­чая. Тот, кто непосредственно этим не занят, наблюдает это занятие, в лучшем случае искоса и маскируя свой интерес; тот, кто сам в смущении этим занимается, старается делать вид, будто в действительности ничего не происходит.

Когда пары подобраны, тот, кто не нашел соперника сво­ему петуху, отходит в сторону все с тем же глубоко безразлич­ным видом, а выбранным петухам прикрепляют шпоры (тад-жи) — острые как бритва стальные шипы длиной четыре или пять дюймов. Это очень тонкая операция, которую умеет де­лать как следует очень небольшое число мужчин во всей де­ревне, полдюжина или около того. Человек, прикрепляющий шпоры, всегда сам их и делает, и если петух, которого он го­товит к бою, побеждает, то владелец победителя вручает ему ногу со шпорой побежденного петуха. Шпоры прикрепляют, обматывая длинную бечевку вокруг основания шпоры и ноги петуха. По ряду причин, о которых я еще скажу, это делается всякий раз по-разному и является в высшей степени проду­манной процедурой. Знания о шпорах обширны: точить их следует только в полной темноте и когда нет луны, нельзя по­зволять смотреть на них женщинам и т. д. Их всегда берут в руки (будут их использовать или нет) с тем же странным сме-нервной дрожи и чувственности, которые балийцы i образом в отношении к ритуальным пред-

После того как шпоры прикреплены, два петуха их секундантами (которые могут быть, а могут и не быть их владельцами) друг против друга в центр ринга9. После чего берут кокосовый орех с небольшой дырочкой и бросают его в ведро с водой, он тонет в течение 21 секунды; этот период называют «тьенг», и его начало и окончание знаменуют уда­ром гонга. В течение 21 секунды секунданты (пенгангкеб) не права касаться своих подопечных. Если, как иногда I, петухи за этот период не успевают сцепиться, то их берут в руки, ерошат им перья, дергают их, толкают, ки понукают и опять выставляют в центр ринга; и все нается снова. Случается, что они вообще отказываются бить­ся или же один из них все время убегает, в этом случае их


482

483

15

i игра: заметки о петушиных боях у fniiniiiieii


помещают вместе под одной плетеной клеткой, и там они во­лей-неволей начинают биться.

По большей части, однако, петухи почти сразу же нале­тают друг на друга и начинают друг друга клевать, бить кры­льями и ногами, в приступе животной ярости, такой полной и абсолютной и по-своему столь красивой, что это, можно сказать, почти абстрактная, платоническая идея ненависти. В мгновение ока один или другой из них наносит противни­ку удар шпорой. Секундант петуха, нанесшего удар, немедлен­но подхватывает своего питомца, чтобы не дать ему получить ответный удар, ибо в этом случае бой может закончиться смертью обоих петухов, так как они в ярости раздерут друг друга на части. Это возможно, особенно если, как часто слу­чается, шпора застрянет в теле противника, ведь тогда напа­дающий петух оказывается во власти своего раненого

Когда птицы снова в руках секундантов, кокосовый орех опять бросают в ведро три раза подряд, после чего петуха, на­несшего удар, ставят, чтобы показать, какой он крепкий, он сам демонстрирует это, неспешно похаживая по рингу, пока погружается кокосовый орех. После чего тот бросают в еще два раза и бой возобновляется.

В течение этого интервала (немногим большего, чем минуты) секундант раненого петуха изо всех сил хлопочет i ним - как хлопочет между раундами тренер вокруг сильно по­битого боксера, - чтобы привести его в форму для последней, отчаянной попытки добиться победы. Он дышит ему в клюв: засовывает петушиную голову целиком себе в рот, обсасыва­ет ее и в нее выдыхает, - взъерошивает ему перья, приклады­вает к ранам различные примочки и любым способом стара­ется поднять остатки его духа, который мог еще у него сохраниться. Когда он снова ставит его на землю, то сам обыч­но весь бывает перепачкан в петушиной крови, тем не менее в боях с высокими ставками хороший секундант ценится на вес золота. Лучшие мастера могут буквально мертвого петуха поставить на ноги, по крайней мере на время, достаточное для второго, финального, раунда.

В этой решающей схватке (если она состоится; иногда ра­неный петух издыхает прямо в руках секунданта или сразу, как только тот опять ставит его на ринг) петух, первым нанесший удар, обычно добивает своего ослабевшего противника. Но такой исход далеко не очевиден: если петух в силах двигать­ся - значит, он может и биться, а если он может биться, то он может убить соперника, ведь в конечном счете важно то, ка­кой петух издохнет первым. Если раненый петух,

удар, все-таки оказыиаекя способным

удар другому, то он официально признается победителем,

даже если сам падает и испускает дух секундой позже.

И вся эта драма — за которой тесно сплотившаяся вокруг ринга толпа следит в мертвой тишине, производя телами дви-;, кинестетически согласное с движением животных,

своих бойцов безмолвными I, вертя головами, массой откидываясь назад, к краю ринга летит смертоносная шпора (говорят, что слиш­ком внимательные зрители иной раз лишаются глаза или пальца), и снова в едином порыве приникая к рингу, — ок­ружена целым сводом тщательно разработанных и очень под­робных правил.

Эти правила вместе с массой сопровождающих их фоль­клорных историй на тему петухов и петушиных боев записа­ны в пальмовых манускриптах («лонтар», «ронтал»), которые передаются из поколения в поколение вместе со всеми юри­дическими и культурными традициями деревни. Во время боя рефери («сая комонг»; «джуру кембар») - человек, кото­рый бросает в ведро кокосовый орех, - следит за тщательным выполнением этих правил, и его авторитет в этом непрере­каем. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы мнение ре­фери оспаривалось хоть в чем-то даже наиболее мися проигравшими, и ни разу не приходилось

в частной беседе, чтобы кто-нибудь обвинял в неспра-какого-нибудь рефери или хотя бы вообще жа-на него. Работу рефери выполняют только достой­ные, солидные и, учитывая сложность упомянутого кодекса правил, умные жители, да и люди принесут своих петухов только на тот бой, которым руководят именно такие рефе­ри. К рефери обращаются и при обвинениях в жульничестве, которое редко, но иногда все-таки происходит; а в тех исклю-яях, когда оба петуха издыхают практически з, опять же именно ему приходится решать, кто издох первым (или провозглашать ничью, хотя балийцы это­го не любят). Рефери можно сравнить с судьей, с царем, со жрецом или с полицейским - он воплощает в себе черты всех их, это под его твердым руководством животная страсть боя находит выражение в рамках факта гражданского закона. Я видел на Бали десятки боев и ни в одном не наблюдал стол­кновений относительно правил. Действительно, я никогда не видел каких-либо открытых столкновений, кроме столкно-

самих петухов.

Подобная двойственность явления, которое, если рассмат-i как факт природы, кажется необузданным выраже-


484

485

15

игра: заметки о петушиных боях у балийцев


ярости, а как факт культуры может считаться формой, до совершенства, определяет петушиные бои данность. Петушиные бои — это то, Эрвин Гоффман в поисках наименования для чего-то i точно организованного, чтобы наименовать его группой, и не­достаточно бесструктурного, чтобы наименовать его толпой, обозначил как «сфокусированное собрание» — т. е. круг лю­дей, увлеченных некоторым общим действием и относящих­ся друг к другу, исходя из обстоятельств этого действия10. Та­кие собрания сходятся и расходятся; их участники меняются; ь, которая их объединяет, дискретна - это скорее процесс, который возобновляется от случая к слу­чаю, а не процесс продолжающийся, который протяжен во времени. Форма такого собрания определяется ситуацией, которая его порождает, платформой, на которой, по выраже­нию Гоффмана, оно стоит, но все же это - форма и притом

! определенная. Для конкретной ситуации - совещания х, хирургической операции, партийного собрания,

протеста, петушиного боя — платформа создается сама собой, на основе общей культурной озабоченности (в данном случае, как мы увидим, предметом последней является борь­ба статусов), которая не только определяет главную цель, но, собирая действующих лиц и создавая фон, приводит ситуа­цию в действие.

В классические времена (в данном случае до голландско­го вторжения в 1908 г.), когда на Бали не было бюрократов, которые пеклись бы о нравственности народа, организация петушиных боев была делом исключительно светским. Выс­тавить петуха на важный, значительный бой было для взрос­лого мужчины непременным гражданским долгом; налог, ко­торый взимался с петушиных боев, происходивших, как правило, в базарный день, служил важным источником го­дового дохода государства; покровительство искусствам счи­талось почетной обязанностью принцев, а петушиный ринг, или «вантилан», находился в самом центре деревни, побли­зости от таких сооружений балийской цивилизац ние Совета, храм истоков, базарная площадь, башня, а также дерево баньян. Сегодня, за исключением не­которых случаев, новая мораль делает невозможным

жизни и кровавым спортом; однако, хотя и менее прямо вы-эта связь остается все такой же тесной и незыб-1. Чтобы ее объяснить, нужно обратиться к тому аспекту петушиных боев, вокруг которого сконцентрированы все ос-и через который они с наибольшей силой проявля-

ются; к аспекту, которого я пока столь старательно избегал. идет, конечно же, о ставках.

Пари равные и неравные

никогда не сделают просто то, что можно сложно, и петушиные бои — не исключение из этого пра­вила.

Во-первых, существуют два типа пари, или «то» (toh)11: одно главное пари, которое заключается в центре ринга меж­ду основными участниками состязания («то кетенга»), и мно-второстепенных, которые заключаются вокруг ринга зрителями («то кесаси»). Первое - обычно на крупную сумму, другие — обычно на мелкие. Первое является коллек-и заключается между союзами спорщиков, группиру-вокруг владельцев петухов; другие индивидуальны и заключаются между отдельными людьми. Первое — это осто­рожное, весьма скрытое, почти тайное соглашение членов со­юзов и рефери, совещающихся, как заговорщики, в центре ринга; прочие же заключаются вокруг ринга в атмосфере им­пульсивного крика, публичных предложений и публичных договоренностей возбужденной толпы. Самое любопытное и, как мы увидим, наиболее показательное состоит в том, что ставки в первом пари всегда, без исключений, равные, а ставки в других, также без исключений, всегда разные. От величины той значительной суммы, что устанавливается в центре, зависят меньшие ставки вокруг ринга.

Центральное пари - официальное, оно окружено сетью правил и заключается между двумя владельцами петухов в присутствии рефери, как наблюдателя и общественного сви-i12. Это пари, которое, как я уже сказал, всегда сравни-крупное, и иногда очень, никогда не устанавливается просто владельцами, от чьего имени оно заключается, но обя­зательно с участием четырех или пяти, иногда семи или вось­ми человек — родни, деревенских приятелей, соседей, близких друзей. Если владелец не особенно богат, он может даже не быть главным вкладчиком, хотя должен внести от своего име­ни существенную сумму, чтобы только показать, что не уча­ствует ни в каком надувательстве.

В 57 матчах, о которых у меня имеются точные и достовер­ные записи в отношении центрального пари, размер послед­него составлял от 15 до 500 рингитов, в среднем — 85 ] тов, и устанавливался достаточно четко по трем уровням:,

: боев (от 15 до 35 рингитов с каждой стороны) их было


486

487

15

Глубокая игра: заметки о петушиных боях у балийцев


45% от всего числа, для средних (от 20 до 70) — около 25% ; крупных (от 75 до 175) — около 20%; исключения — небольшое число очень мелких и очень крупных боев. В обществе, где нор­мальный дневной заработок работника физического труда — ра­бочего на кирпичном заводе, батрака на ферме, носильщика на рынке - составляет около трех рингитов в день, учитывая, что петушиные бои в том месте, которое я изучал, устраиваются в среднем один раз в два с половиной дня, — это, несомненно, се­рьезная игра, даже если ставки чаще делают сообща, чем ин-

Периферийные пари, однако, нечто совершенно другое. В противоположность официальному, законному соглашению в центре, эти пари заключаются скорее в обстановке, для разбушевавшейся биржевой стихии. Существуе ная и всем известная система ставок: они следуют в непрерыв­ном ряду - от 10:9 в начале ряда до 2:1 в его конце: 10-9, 9-8, 8-7, 7-6, 6—5, 5—4, 4-3, 3—2, 2-1. Человек, который хочет поставить на петуха-аутсайдера (оставим пока в стороне воп­рос о том, кого именно признают фаворитом, «кебут», а кого — аутсайдером, «нгаи»), выкрикивает номер ставки из начала ряда, называя тем самым долю, которую сам хочет получить. Если он выкрикивает «газал», «пять», значит, он хочет поста­вить на аутсайдера 5:4 (или, если смотреть с его точки зре­ния, — 4:5); если он выкрикивает «четыре», то хочет поставить 4:3 (для него это, опять-таки, будет «три»); если «девять» — 9:8 и так далее. Человек же, ставящий на фаворита и поэтому бес­покоящийся о доле, которую может отдать, по возможности играет на понижение и выкрикивает масть петуха: «коричне­вый», «пятнистый» и т. п.13.

Таким образом, перекрикивая всю толпу, ставящие на аут­сайдеров и ставящие на фаворитов начинают присматри­ваться друг к другу, иногда с диаметрально противоположных концов ринга, как к потенциальным партнерам по пари. Ста­вящий на аутсайдера старается поднять сумму пари, ставящий на фаворита стремится ее понизить14. Ставящий на аутсайде­ра, выступающий в данной ситуации в роли просителя, по­казывает размер предлагаемой ставки на пальцах и энергич­но трясет при этом рукой. Если кто-либо из ставящих на фаворита отвечает ему тем же жестом, пари заключается, если то они перестают переглядываться, и поиск про-

Заключение пари вокруг ринга, после того как уже заклю-центральное пари и сумма его оглашена, превращается в нарастающее крещендо криков. Те, кто ставит на петухов-аутсайдеров, делают свои предложения всем, кто только мо-

жет их принять, в то время как те, кто ставит на фаворитов, но недоволен предлагаемыми суммами, выкрикивают столь же не­истово масть петуха, давая понять, что они тоже отчаянно хо­тят сделать ставку, но только на более низкие суммы.

Процесс выдвижения ставок (который тяготеет к опреде­ленной согласованности, ибо в каждый конкретный момент почти все, кто кричит, выкрикивают примерно одни и те же ставки) начинается со ставок, находящихся ближе к концу ряда, — 5:4 или 4:3, - и затем с большей или меньшей быс­тротой продвигается к началу ряда, доходя в конечном итоге до тех или иных ставочных величин. Люди, которые кричат «пять» и в ответ слышат только «коричневый», начинают кричать «шесть»; каждая из сторон старается как можно бы­стрее склонить других выкрикивающих к своей ставке либо ретируется со сцены, поскольку ее ставки перебиваются бо­лее щедрыми предложениями соперников. Если происходит повышение ставок и партнеры все еще не удовлетворены, процедура повторяется, ставки повышаются до «семи» и т. д.; редко и в случае очень крупных боев ставки поднима-[ до верхнего предела - до «девяти» или «десяти». Изред­ка, если очевидно, что петухи неудачно подобраны, го движения вверх может вообще не происходить, или начинается снижение до 4:3, 3:2 и уж совсем-совсем редко до 2:1; при этом процесс снижения ставок сопровождается со­кращением числа пари, в то время как процесс повышения : сопровождается увеличением числа пари. Но обычная . — это движение ставок в течение более короткого или более длинного периода времени вверх по шкале (для пери­ферийных ставок) в направлении несуществующего полюса равных ставок, и большая часть пари заключается в диапа­зоне от 4:5 до 8:715.

По мере приближения того момента, когда секунданты выпускают петухов, крики - по крайней мере, в поединке, где центральная ставка велика, - становятся почти неистовы­ми, поскольку игроки, не нашедшие партнеров по доступным для себя ставкам, отчаянно стараются сделать это в после­днюю минуту. (Когда же центральная ставка мала, происхо­дит обратное: заключение пари идет по угасающей, крики стихают, разница между ставками увеличивается, и люди те­ряют интерес.) Хорошо организованный поединок с высоки­ми ставками - такого рода поединок балийцы называют «на­стоящий петушиный бой» - имеет характер массового сценического действия, и возникает все растущее ощущение, что сущий хаос вот-вот захлестнет все — всех этих людей, которые размахивают руками, кричат, толкаются, цепляют-


488

489

15

игра: заметки о петушиных боях у балийцев


ся друг за друга, - и впечатление это только еще более усили­вается, когда в одно мгновение внезапно обрушивается мерт­вая тишина, будто кто-то перекрыл поток: раздается удар гон­га, петухи выпускаются, и начинается бой.

Когда он заканчивается - через промежуток времени где-то от пятнадцати секунд до пяти минут, - все ставки немед­ленно выплачиваются. Никаких долговых расписок («IOU»7') не бывает, во всяком случае между непосредственными учас­тниками пари. Можно, конечно, занять деньги у приятеля перед тем, как предложить или принять ставку, но когда ты ее предлагаешь или принимаешь, деньги уже должны быть у тебя в руках, и в случае проигрыша расплатиться надо тут же на ме­сте, до начала следующего поединка. Это железное правило, и как мне ни разу не довелось слышать, чтобы кто-то оспари­вал решение рефери (хотя, несомненно, такое иногда должно было случаться), так я ни разу не слышал, чтобы кто-то скрыл­ся, не отдав проигрыш, - может быть, потому что в разгоря­ченной петушиным боем толпе последствия этого могут быть (что случалось, как передают, с мошенниками) ужасными и

Как бы то ни было, асимметрия между ]

и неравными периферийными ставками обозначает главную аналитическую проблему для теории, в которой i ки петушиных боев рассматриваются как звено, < сами бои с более широким миром балийской культуры. В ней предлагается путь решения этой проблемы и

Первое, что следует по этому поводу заметить: чем выше центральное пари, тем более вероятно, что поединок действи­тельно будет равным. Это подсказывает элементарная логика. Если вы ставите на петуха 15 рингитов, у вас может быть охо­та продолжать в том же духе, даже если вы чувствуете, что ваш петух подает не очень большие надежды. Но если вы ставите 500, то очень и очень вероятно, что вам не захочется риско­вать. Поэтому для поединков, на которых заключаются круп­ные пари и в которых, конечно же, участвуют лучшие петухи, последних стараются подбирать с особым тщанием - как мо­жно более равных по размеру, физической форме, драчливо­сти и т. д. - учитывается все, что в человеческих силах. Что­бы обеспечить равенство возможностей, часто используются разные способы прилаживания шпор. Если один из петухов кажется сильнее, то договариваются о том, чтобы его шпора была расположена под менее выгодным углом, — в отношении видов положений, в которых крепятся шпоры, надо сказать,

[ изобретательность. Еще более тща-

тельно должны также подбираться искусные секунданты, ко­торые умеют находить петуху пару в точном соответствии с его способностями.

Короче говоря, в случае боев с крупными ставками для того, чтобы получился поединок с действительно равными возможностями, предпринимаются очень серьезные уси­лия — и это хорошо осознается. В случае боев со средними ставками усилий предпринимается меньше, а при низких ставках- еще меньше, хотя почти всегда стараются сделать шансы хотя бы приблизительно равными. Ведь даже при ставках в 15 рингитов (пять дней работы) никто не хочет де­лать равные ставки в совершенно безнадежной ситуации. И снова статистика, с помощью которой я хочу это подтвер­дить. Из моих 57 поединков фаворит выиграл 35, аутсайдер -24; соотношение - 1,4 : 1. Но если взять среднюю ставку цен­трального пари, 60 рингитов, то соотношение в группе мат­чей, где ставки пари были выше, будет уже 1,1:1 (12 фавори­тов, 11 аутсайдеров), а в группе поединков, где ставки были ниже, - 1,6:1 (21 и 13). Если же взять самые крайние то в очень больших боях, где центральные пари более 100 рингитов, соотношение будет 1:1 (7 на 7), а в ■ мелких боях, ставки пари в которых были ниже 40 рингитов, соотношение будет 1,9:1 (19 и 10)16.

Из этого предположения - чем выше центральные пари, тем более равные шансы имеют бьющиеся петухи, — более или менее непосредственно следуют две вещи: 1) чем выше центральные пари, тем больше ставки периферийных пари тя­готеют к началу ряда ставок, и наоборот; 2) чем выше централь­ные пари, тем больше число пари, заключаемых на периферии, и наоборот.

Логика в обоих случаях одинакова. Чем более равные шан­сы на получение равных выигрышей в действительности дает бой, тем менее привлекательным оказывается нижний конец ряда ставок и тем, следовательно, ближе они должны быть к его началу, чтобы быть принятыми. Что это так, очевидно из простого наблюдения, из собственных объяснений балийца-ми этого вопроса и из более систематических наблюдений, которые мне удалось собрать. Поскольку трудно сделать точ­ный и полный перечень всех периферийных пари, этот аргу­мент сложно выразить в числовой форме, но во всех записан­ных мной случаях согласованные ставки между ставящим на фаворита и ставящим на аутсайдера заключаются в пределах совершенно определенного минимально-максимального ин­тервала, на который, действительно, падает основная масса (в большинстве случаев приблизительно от двух третьих до трех


490

491

15

игра: заметки о петушиных боях у балийцев


ртых) пари: в боях с высокими центральными пари став­ки были на три или четыре пункта выше по шкале в направ­лении к началу ряда, чем в боях с низкими центральными пари, а в средних боях ставки располагаются, как правило, в середине. Разумеется, в деталях бывают и отклонения, но об­щий образец достаточно постоянен: способность централь­ного пари подтягивать периферийные пари к собственной модели равных ставок прямо пропорциональна размеру цен­ой ставки, а размер этой ставки прямо пропорциона-тому, насколько тщательно подобраны равные по силе петухи. Что же касается числа заключенных пари, то в поедин­ках с высокими ставками заключается больше периферийных пари, поскольку такие поединки считаются «более интерес­ными» не только потому, что исход их в меньшей степени предсказуем, но и потому, что в них больше поставлено на карту — и с точки зрения денег, и с точки зрения петухов, и, следовательно, как мы увидим, с точки зрения социального

радокс сочетания единой ставки в центре ринга с разны­ми периферийными ставками - только кажущийся. Две сосу­ществующие системы заключения пари, хотя формально не взаимосвязаны, на самом деле не противоречат друг другу, а являются частью единой более широкой системы, в которой центральное пари - так сказать, «центр гравитации», который i это пари больше, тем сильнее) притягивает периферийные [ к началу шкалы ставок. Таким образом, центральное пари «делает игру», или, точнее, определяет ее, характеризуя то, что вслед за Иеремией Бентамом я буду называть ее «глубиной». Балийцы стремятся организовать интересный, если хотите, «глубокий» поединок, заключая центральное пари на как можно более крупную сумму, для чего петухи подбира-;я как можно более равные и внушительные, чтобы ис-{ боя был, таким образом, как можно более непредсказу­ем. Это не всегда им удается. Примерно половина поединков получаются довольно незначительными и не очень инте­ресными — я бы их назвал, пользуясь той же терминологи­ей, «мелкими». Но этот факт противоречит моей концепции не больше, чем тот факт, что большинство художников, по­этов и драматургов являются посредственными, — мнению, что усилия художников направлены на достижение глуби­ны и с определенной частотой приближаются к ней. Харак­тер артистического способа действия довольно точен: цен­тральное пари — это средство, механизм для создания «интересных», «глубоких» поединков, но не причина или, по крайней мере, не главная причина того, почему они инте-

ресны; оно — источник их привлекательности, субстанция их глубины. Вопрос о том, почему такие поединки являются ин­тересными, — а что касается балийцев, то даже совершенно захватывающими, — выводит нас из области внешних отно­шений в более широкий социологический и социально-психологический контекст и к не совсем экономическому представлению о том, чему равна «глубина» этой игры18.

Игра с

: Бентама «глубокая игра» мы находим в его книге «Те­ория законодательства»19. Под ним он имеет в виду игру, в которой ставки настолько высоки, что, с его утилитаристской точки зрения, людям вообще неразумно в нее ввязываться. Если человек, зарабатывающий тысячу фунтов (или ринги-тов), ставит пятьсот из них на равное пари, ясно, что предель­ная выгода от каждого фунта, который он ставит, в случае выигрыша меньше, чем предельный ущерб от каждого фунта, который он ставит, в случае проигрыша. В действительно глу­бокой игре оба играющих оказываются в таком Оба они рискуют головой. Сойдясь вместе удовольствия ] они вступают в отношения, которые принесут участникам, рассматриваемым совокупно, больше настоящего огорчения, настоящего удовольствия. Поэтому Бентам пришел к вы-

f, что глубокая игра аморальна с точки зрения первых и поэтому — характерное для него умозаключе-быть запрещена законом.

Но более, чем этическая проблема, интересен (во всяком случае, в отношении нашего здесь предмета) тот факт, что, не­смотря на логическую убедительность бентамовского анали­за, люди все же вступают в такую игру, делают это страстно и часто, даже невзирая на угрозу законного наказания. Для Бен-и тех, кто думает так же, как и он (в наши дни это боль-частью юристы, экономисты, некоторые психиатры), объяснение состоит в том, как я уже сказал, что эти люди ир­рациональны; они, мол, наркоманы, фетишисты, дети, идио­ты, дикари, которые нуждаются в защите от них самих, ко для балийцев, хотя они, естественно, не могут красноречиво сформулировать свою позицию, объяснение в том, что в такой игре деньги не столько мера полезности, име­ющейся или ожидаемой, сколько символ моральной значимо­сти, сознаваемой или внушаемой.

Фактически в мелких играх, в которые вовлечены не столь большие денежные суммы, понятия приращения и


492

493
  1   2   3   4   5