Главная страница

Литература 1890-х начала 1920-х годов: от декаданса к авангарду


НазваниеЛитература 1890-х начала 1920-х годов: от декаданса к авангарду
страница2/2
Дата21.01.2017
Размер3,03 Mb.
ТипМонография
1   2
1. /KNIGATYR.DOCЛитература 1890-х начала 1920-х годов: от декаданса к авангарду

Глава четвертая



Эстетика авангарда (1910-е – начало 1920-х гг.)
В авангарде автор стремится к максимально свободному самовыра­же­нию и тем самым – к максимальному влиянию на сознание адресата, и на внешнюю реальность как таковую. Авангардистский дискурс «состязате­лен» по своей природе и определяет особое напряжение творческой стра­тегии авангардиста. Авангардистская утопия проявляется прежде всего в неукротимой воле воздействия словом на мир напрямую – примерно так же, как это предполагается в оккультизме. Только такое действенное искусст­во объявляется истинным. Предстоит выяснить, каково это истинное ис­кусство с позиции автора-авангардиста. Анализ предполагает обращение к теоретическим статьям и манифес­там авангарда (т. е. заявленным теоретическим интенциям) и художествен­ным текстам. Нужно учесть тот факт, что разделение на теорию и практику здесь условно, так как нет и не может быть прямой дидактической связи (художественный текст как осуществление теоретической программы), а теоретические тексты авангарда являются как проективными, так и рефлексивными.

Авангард акцентирует именно те моменты выхода в инобытие тво­рящего субъекта, которые можно характеризовать как моменты чистого вдохновения, одержимости, экстаза, или – глубокого погружения в «иное» («увидеть мир насквозь»). Символизм также придерживался «теории горе­ния» поэта двадцать четыре часа в сутки136 («дионисийские восторги»), но вдохновение в символизме всегда знаменовало слияние с Высшим Божест­вом и знаки присутствия Божества усматривались в реальности природы и культуры. В авангарде автор отражал мир не как объективную данность в его предметных границах, а мир как поток трансцендентного (Т.), и – самое главное – автор выражал себя как «иное» (Т. с.).

Творческий субъект в авангарде претендует на то, чтобы пред­став­лять собой и единственную реальность, и источник инспирации, и материал для преобразований, и форму, и явленный миру динамичный идеал. Это отчасти затрудняет систематический анализ материала.
I. TЕОРИЯ
1. Мимесис
«Разрушение традиционных законов, правил и принципов искусства, поиски нового творческого видения, отказ от реальности как материала для произведения искусства, от предметности и рискованное обращение к непонятным образам, – вот где начало того, что можно назвать “истори­чес­ким авангардом”»137. В этих словах Р.-Д. Клуге следует обратить внима­ние на характеристику принципов мимесиса в авангарде – «отказ от реаль­ности как материала для произведения искусства, от предметности и рискованное обращение к непонятным образам». Однако – что понимать под реальностью и предметностью? И что стоит за «непонятными обра­зами»? К тому же – в чем специфика мимесиса в авангарде, ведь почти полностью вышеприведенную цитату можно было отнести и к декадансу (старшему символизму)? Необходимо разграничить декаданс и авангард, так как и в том, и в другом случае автор «изменяет» миру ради субъек­тивного инобытия.

Представляется целесообразным рассмотреть принципы мимесиса в авангарде как отношения творящего субъекта и объекта (данности внеш­него мира).

В «чистом» авангарде реальность в своем крайнем выражении при­равнивается к реальности сознания субъекта в момент потока вдохновения. Реальность же внешнего мира предстает в непривычном ракурсе особого видения автора: «Мир сквозь призму МОЕГО взгляда». Авангард отражает не предметную данность этого мира, а его инобытие, которое есть хаос изменений, чистая энергия, всеобщая слитность или иное расположение границ.

Теоретическое обоснование подобных миметических принципов на­хо­дим у А. Крученых в программной статье «Новые пути слова»: «Мы стали видеть здесь и там. Иррациональное (заумное) нам так же непо­средственно дано как и умное. ...Мы рассекли объект! Мы стали видеть мир насквозь. ...“О если б без слова сказаться душой было можно?” (Фет). “Мысль изреченная есть ложь” (Тютчев) трижды правы! ...Чем истина субъективней – тем объективнее Субъективная объективность – наш путь»138.

Таким образом, декларируется эмансипация субъекта от объекта (внешнего мира) с переходом к полному доминированию субъекта, т. е. первая стадия – это деформация, изменение границ в самом объекте, а вторая – переход к субъекту как единственной реальности существования.

«Чистый» авангард так же, как и декаданс, обращается не к реальности как к объективной данности природы и культуры, а к субъективному измененному сознанию как единственной и истинной реальности (при этом выстраивается смысловой синонимический ряд, эксплуатируемый в творчестве авангардистов: вдохновение-одержимость, безумие, детское сознание – в творчестве А. Крученых, В. Маяковского, И. Игнатьева, И. Зданевича, В. Хлебникова). В отличие от декаданса, это соз­нание всегда стремится к материальному оплотнению и – еще одно прин­ципиальное отличие – для авангарда нет оппозиции материи и духа (сложившейся в традиционной христианской культуре), и материя тоже продуцирует трансцендентное.

В «прижизненной» дореволюционной критике авангард нередко вос­принимался довольно поверхностно, основное внимание уделялось словес­ным «несообразностям» (с точки зрения здравого смысла и привычной эстетической традиции) и внешним эффектам автопрезентации, либо отме­чалось, что пресловутые новации вовсе не новы139. Практически единст­венным из тех, кто наиболее тонко и глубоко отразил специфические черты авангардистсткого мимесиса, был Н. Бердяев: «Нарушаются все твердые грани бытия, все декристаллизуется, распластовывается, распыляется. Человек переходит в предметы, предметы входят в человека, один предмет переходит в другой предмет, все плоскости смещаются, все планы бытия смешиваются. Это новое ощущение мировой жизни пытается выразить футуристическое искусство. Кубизм был лишь одним из выражений этого космического вихря, смещающего все с своих мест. Футуризм во всех своих нарастающих разновидностях идет еще дальше. Это – сплошное нарушение черты оседлости бытия, исчезновение всех определенно очерченных об­разов предметного мира. ... В таких самоновейших течениях, как супрама­тизм, остро ставится давно уже назревшая задача окончательного освобож­дения чистого творческого акта от власти природно-предметного мира. Живопись из чисто красочной стихии должна воссоздать новый мир, совершенно непохожий на весь природный мир. ... Это не есть только освобождение искусства от сюжетности, это – освобождение от всего сотворенного мира, упирающееся в творчество из ничего»140.

Здесь намечены основные тенденции взаимоотношений автора с реальностью в авангарде – ее «распредмечивание» (смещение границ во внешней реальности, иное ее членение, рассмотрение реальности как постоянно изменяющейся материи) и, наконец, полное освобождение от внешнего мира как мира фиксированных форм.
2. Источник инспирации

Как уже было замечено выше, авангард снимает оппозицию материи и духа, для него все совершается здесь и сейчас; происходит смена источника инспирации. В авангарде именно материя в широком смысле слова становится источником Т. (в предыдущей культурной традиции Т. было достоянием области духа). В качестве материи осознается и внешняя реальность, и авторская телесность, и художественный материал, в том числе и слово141.

Теперь место Т. занимает не Бог (как это было в символизме)142 и не Искусство и культурная память (как это было в акмеизме)143, а энергия са­мой материи, проявляющаяся, с одной стороны, в динамических моментах внешнего мира (изменения, разрушения, движение). С другой стороны – формой этой хаотической материи является язык, рассматриваемый аван­гар­дистами также как источник «чудесного и неведомого».

Энергетика внешнего мира становится источником Т. Здесь предмет изображения и источник инспирации практически совпадают, так как именно Т. – поле эстетического освоения авангарда:

«Мы рассекли объект!

Мы стали видеть мир насквозь.

Мы научились следить мир с конца ...

Мы можем изменить тяжесть предметов (это вечное земное притя­жение),

мы видим висящие здания и тяжесть звуков.

Таким образом мы даем мир с новым содержанием...»144.

«Новое содержание» – это инобытие, вне границ и рамок, и осмысли­вается при этом как в физических (пространственно-временных), так и в метафизических терминах: «Удивительна бессмысленность наших писате­лей так гоняющихся за смыслом. Они, желая изобразить непонятность алогичность жизни и ее ужас или изобразить тайну жизни, прибегают все к тому же (как всегда, как всегда!) “ясному четкому” всеобщему языку...; Мы первые сказали, что для изображения нового и будущего нужны совершен­но новые слова и новое сочетание их»145; «Когда я замечал, как старые строки вдруг потускнели, когда скрытое в них содержание становилось сегодняшним днем, я понял, что родина творчества – будущее. Оттуда дует ветер богов слова»146. Авангардистов интересует мир как постоянно стано­вя­щееся, но не ставшее, – это характерно как для раннего авангарда, так и для более позднего: «превращение или, вернее сказать, выворачивание наизнанку и как бы обнажение сущности из-под внешней видимости является важнейшим свойством его <Хлебникова> поэтического слова»147. А. Туфанов следовал матюшинскому принципу: «Художник увидел мир без границ и делений»148.

Субъект может присоединяться/подключаться к объекту (внешнему миру) как положительной энергии изменений, но главным источником Т. он декларирует себя. При этом Т. проявлено в авторской телесности – В. Хлебников писал о мозге – «князь-ткани»149.

Язык является не только формой, объемлющей Т., но и материей, продуцирующей Т. в результате «переконструирования». Язык – это тоже источник Т.: «1) Новая словесная форма создает новое содержание, а не наоборот. 6) Давая новые слова, я приношу новое содержание, где все стало скользить (условность времени, пространства и проч. Здесь я схожусь с Н. Кульбиным, открывшим 4-е измерение – тяжесть, 5-е – движение и 6 или 7-е время)»150. Постоянные эксперименты с языком и формой объя­сня­ются как раз стремлением найти Т. в самой языковой материи, путем разнообразных приемов (поначалу не всегда осознанных, а затем уже «научно» отрефлексированных)151.

Но на первое место в качестве источника Т. в авангарде выдвигается сам творящий субъект.
2.1. Субъект как генератор Т.
По поводу попыток создать принципиально иное по своей природе искусство в авангарде Г. Белая заметила: «Не один художник хотел оспо­рить божественную природу искусства, доказать, что человеку доступно трансформировать его изначальную сущность или вообще создать искус­ство, другое по природе. Сегодня, на исходе века, видно, что это не получилось»152. В чем заключалась принципиальная новизна? На этот счет у каждого из основных теоретиков авангарда есть основополагающие высказывания:

А. Крученых: «Трансцендентное во мне и мое... Нам не нужно посред­ника – символа, мысли, мы даем свою собственную новую истину, а не служим отражением некоторого солнца (или бревна?). Идея символизма необходимо предполагает ограниченность каждого творца и истину спрятанной где то у какого то честного дяди. Чем истина субъективней – тем объективнее Субъективная объективность наш путь»153.

К. Малевич: «Поэту присущи ритм и темп и для него нет грамматики, нет слов, ибо поэту говорят, что мысль изреченная есть ложь, но я бы сказал, что мысли присущи слова, а есть еще нечто, что потоньше мысли и легче и гибче. Вот это изречь уже не только что можно, но даже совсем передать словами нельзя. ...Поэт есть особа, которая не знает себе подобной, не знает мастерства или не знает как повернется его Бог. Он сам внутри себя, какая буря возникает и исчезает, какого ритма и темпа она будет. Разве может в минуты, когда великий пожар возникает в нем, думать о шлифовании, оттачивании и описании. Он сам, как форма, есть средство, его рот, его горло – средство, через которое будет говорить Дьявол или Бог. Т.е. он, поэт, которого никогда нельзя видеть, ибо он, поэт, закован формой, тем видом, что мы называем человеком. ...Тот, на которого возложится служение религиозного духа, – являет собой церковь, образ которой меняется ежесекундно. Она пройдет перед ними движущаяся и разнообразная. Церковь – движение, ритм и темп – ее основа»154.

Коротко сформулирована мысль о возможности генерирования Т. субъектом и у В. Хлебникова: «И не станем ли мы тогда народом божичей, сами горевея вечностью, а не пользуясь лишь отраженным? ...Мы не долж­ны быть нищи близостью к божеству – даже отрицаемому, даже лишь волимому»; «Заклинаю художников будущего вести точные дневники свое­го духа: смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа»155.

Основная идея здесь, объединяющая всех трех известных авторов, – это генерирование инобытия на субъективном уровне, когда художник не нуждается во внешних источниках «подключения».

Т. с. уже фигурировало в эстетике декаданса, но «добывание инобы­тия» в декадансе было возможно с помощью саморазрушительных телес­ных практик, в то время как в авангарде генерирование Т. не было связано только с экспериментом (о процедуре генерирования Т. см. ниже), а сам эксперимент не был автоагрессивным. Кроме того, Т. с. в представлении декадентов принадлежало исключительно к области нематериальной. При­том, что источников инспирации формально в авангарде можно выделить три (один – субъективной и два – объективной природы156), на самом деле характер их один и тот же – чистая энергия роста, изменений, превра­щений, разрушений, объявляемая мистической. Здесь авангард также отхо­дит от традиции, т. к. область Т. в романтической традиции, к которой восходит и авангард, изначально не принадлежит этому миру157.

В романтизме и символизме Т. понималось с позиции этико-эстети­ческой – чудесное как благое, доброе, прекрасное. В авангарде (также как и в декадансе) этическая окраска Т. нивелируется (если Маяковский или Хлебников грезят картинами мировой утопии, то они еще не отошли от традиции романтизма и символизма). В авангарде Т. – это энергия измене­ний как таковая; художник самодостаточен, он – вне связи с людьми, здесь не может быть этических отношений, свои переживания он оформляет, чтобы насладиться одинокой Игрой, которая сулит сладость постоянных выходов в «иное». Отношение авангардиста к жизни – чисто эстетическое. Здесь нет места и красоте в ее традиционном понимании меры и гармонии и – не может быть, т. к. момент мастерства в авангарде редуцирован.
2.2. Процедура генерирования Т.

Если в авангарде отрицаются внеположные источники Т. нематери­ального характера (идеальная область Духа), то нужно прояснить саму процедуру «добывания» Т. В традиционном представлении состояние вдо­хно­ве­ния – это «восхождение», в авангарде вдохновение-инобытие мыслит­ся либо как «встреча с собой-иным», либо является результатом случай­ного, а затем уже намеренного экспериментирования с языковой материей, где инобытие, пусть и «сконструированное» еще возможно, а о вдохнове­нии говорить уже не приходится.

Рассмотрим основные варианты генерирования Т. в авангарде:

2.2.1. Т. как результат не-целенаправленной деятельности автора;

2.2.2. Т. с. в результате спонтанной медитации;

2.2.3. Декларирование себя трансцендентным;

2.2.4. Т. как результат ненамеренных манипуляций с языком.

Источник инспирации в авангарде в предельном своем варианте – это Т. с. Здесь возникает два варианта креативного поведения (в конкретной практике они могут соседствовать) – это (2.2.2) обрести в себе «сверх-я», «встретиться» с «собой-иным-себя-превосходящим» в результате спонтан­ной медитации или (2.2.3) объявить себя «сверх-я», когда все проявления жизненной активности автоматически декларируются как Т. (смена конвен­ций).

Вариант 2.2.2. В авангарде центр мироздания – субъект в состоянии себе нетождественном как генератор потока креативности. Чтобы «прор­вать­ся» к своему Т. «Я», художник отключает механизмы рационального познания и рефлексии, одновременно концентрируя и аккумулируя все виды субъективной энергии. Авангардист постулирует идею совмещения и источника Т., и медиума на уровне субъекта, который вещает услышан­ное. Здесь акцентируется само состояние вдохновения как одержимость «иным». Самый известный поэт, для которого созерцательное медитатив­ное состояние было совершенно органичным, это В. Хлебников – Святой, Ребенок, Царь в одном лице158. Для Хлебникова было совершенно естест­вен­но продуцировать «иное», полностью растворяясь в мире и сотворяя новые миры. В этом случае Т. с. не отличимо от Т. о. Ему не надо было «взращивать Т.», так как для него границы между бытием и инобытием были легко проницаемы: «Сумасшедшим Хлебников не был, а был безум­цем (большая разница) – как Блейк, Гельдерлин, Ницше, Ван Гог и др. Безумие давало великие образцы искусства и величайшие прозрения. ...Легенда о Хлебникове – легенда об идеальном поэте – заставляет вспом­нить о Рембо, о Франсуа Вийоне. Флоберовская легенда об абсолютной отдаче творчеству тоже сродни ей»159.

Вариант 2.2.3. В этом случае Т. энергией считается жизненная энергия роста, силы, воли, которая объявляется мистической. Так как порыв/про­рыв к «себе-иному» требовал слишком много усилий – «трудно быть Богом», если, конечно, способность к трансцендированию не была свойством вы­дающейся личности, авангардисты иногда были склонны все проявления своего эмпирического «Я» (от физиологических реакций и процессов до поведенческих) изначально манифестировать как «иное». «Сакрализация» телесных проявлений поэта – «земного Бога» носит откровенно эпатиру­ющий характер:
Кто целовал меня –

скажет,

есть ли

слаще слюны моей сока.

Покоится в нем у меня

прекрасный

красный язык.

...

Наконец,

чтоб лето в зимы,

воду в вино превращать чтоб мог –

у меня

под шерстью жилета

бьется

необычайнейший комок.
(В. Маяковский)
Женщины, любящие мое мясо, и эта

девушка, смотрящая на меня, как на брата,

закидайте улыбками меня, поэта, –

я цветами нашью их на кофту фата!
(В. Маяковский)
Тут из пенки слюны моей чилистейшей

выйдет тюльпаном мокроносая Афродитка

как судорга тухлого яйца!
(А. Крученых)
Я поставщик слюны АППЕТИТ на 30 стран

Успеваю подвозить повсюду

Обилен ею как дредноут – ресторан

...

Планетам всем причастен Я

Музка, слезы блузкой оботри

Заатлантический транспорт моей насморочной

глубины

Не знает пределов!

...

Сквозь дождь слюнявый мир заблестит гримасной

радугой

Без нее как без вежеталя на земле сушь...
(А. Крученых)
Долго ли буду стоять я Живой

Из ядреного мяса Памятник.
(В. Каменский)
Вариант 2.2.4. Т. такого рода проявляется как результат деятель­ности, где ослаблен контроль рацио и всегда является «побочным продук­том» этой деятельности, это – ошибки, опечатки, ляпсусы, то, что А. Кру­че­ных в своей «Декларации слова как такового» определял как случайное, наобумное160. Все это происходит помимо авторской воли: «Наобумное (алогичное, случайное, творческий прорыв, механическое соединение слов: оговорки, опечатки, ляпсусы; сюда же, отчасти, относятся звуковые и смысловые сдвиги, национальный акцент, заикание, сюсюканье и пр.)»161.

Случайность, где «проскальзывает» независимо от воли автора невер­ба­лизуемое инобытие, заложена и в самом процессе письма – от руки, про­яв­ляясь уже не в звучании, а в самом графическом рисунке: «в руко­писном наиболее значимой представляется категория случайного, во многом опре­де­ляющая поэтические установки авангарда на игру. В этом смысле руко­писное в живописи соответствует опечатке как приему в литературном тексте»162.

Автор пытался найти адекватный язык своему «иному», он рассмат­ривал язык как хаос все той же материи, из которой можно творить мир заново и, одновременно экспериментируя с материалом (собственное тело и языковая материя), пытался найти свое «чудесное и неожиданное».

Теперь рассмотрим (2.3.) Т. как результат целенаправленной деятельности автора:

2.3.1. Т. с. в результате специальной медитативной техники и эксперимен­тирования с авторским телом (зрение и речевой аппарат);

2.3.2. Т. в результате манипуляций по заданным правилам с языком.

Такого рода креативная стратегия – явление авангарда в его поздней стадии, когда экспериментирование было уже осознанным, отрефлексиро­ванным приемом, гарантирую­щим встречу с «иным». Однако сам набор манипулятивных правил мог быть уже изна­чаль­но задан (сформулирован автором), либо процедура экспериментирования сама по себе являлась предметом поиска, прежде чем становилась каноническим инструментом163. А. Туфанов сначала изучал материал, состоящий из 1200 фонем и экспери­ментировал со звучанием, а затем – создал новую фоническую систему, на базе которой создавалась «фоническая музыка» как некий инструментарий по моделированию Т. И. Терентьев осмысливал и заимствовал чужие прие­мы авангардного письма и изобретал свои собственные (см. ниже).

Вариант 2.3.1. В самом общем виде подобный способ «извлечения иного» был сформулирован Хлебниковым, когда он писал о самоизучении человечества: «собрание свойств, приписывавшихся раньше божествам, до­сти­гается изучением самого себя...»164.

Здесь нужно отметить уже осознанную и оцененную авангардистами технику вхождения в медитативное состояние: «мой первый совет для всту­пающих на открываемые мною пути к вечной юности – это выработать в себе способность приводить себя в любое время по собственному желанию в состояние безвольного созерцания всего окружающего»165. Медитация дает особые ощущения субъекту, переживающего как миг слияния с миром, так и миг «остраненности». Осознание медитативной техники и ее целена­правленное использование характерно для зрелого авангарда 20-х годов, и хотя авторы и в этом случае настаивают на приоритете авторской свободы вхождения в «иное», но в данном случае есть одно важное отличие от спонтанного медитирования раннего «экстазного» типа: ранний авангард акцентирует экстазис, как момент выхода субъекта за собственные границы и момент «распада» объекта, т. е. смещение границ и в нем. Поздний авангард приходит к осознанию не только возможности увидеть действи­тельность измененной по собственной воле художника («Зорвед» М. Матю­шина), но и пережить своеобразный катарсис целостности субъекта и объ­екта, при том, что приоритет субъекта, его творческой воли постоянно подчеркивается: «Жизнь... есть нечто движущееся... личность, как живой поток в чистом протяжении времени, ничего не заимствующий у простран­ства и неуловимый в своей глубине. ...Такова жизнь, а искусство прекра­снее. Свергнув власть материального мира, застывшего мира с заморожен­ной душой человека, новый художник создаст красоту природы в воспри­ятии, даст эстетическое ощущение самой жизни, схватит самую сущность бытия и, путем непосредственного постижения урвет у жизни ее животрепе­щущую тайну»166.

Мир по Туфанову – это звучание-движение-изменение (поток). Автор­ское сознание и тело – это инструмент, с помощью которого можно выр­вать тайну у материи (логика та же, что и с экспериментами в области языка и формы).

Вариант 2.3.2. Определенные правила обращения с языковой матери­ей в целях овладения Т. – «красота со взломом», были сформулированы И. Терентьевым167. Использование формальных правил в этом случае вело к доминированию прагматики в авангарде и тем самым означало оконча­тель­ный разрыв с высокой художественной традицией, где Т. в принципе не может быть достигнуто «насильственным» путем. По мнению Т. Николь­ской, Терентьев, в отличие от Крученых, который связывал заумный язык с экстазом и безумием, рационально рассматривал заумь как одну из «твор­ческих закорюк»168.

А. Крученых, критикуя итальянских футуристов за механические при­емы письма, настаивал на тайной, мистической природе творчества: «Твор­чество всегда вдохновенно, бог может быть черный и белый корявый и многорукий – он тайна, но не нуль, хотя бы повторенный сто раз подряд»169.

И. Терентьев в книге «17 ерундовых орудий» перечисляет двенадцать приемов, необходимых для создания футуристических произведений: «Те­рен­тьев предупреждает, что его “орудия” не ключ к пониманию поэзии», а отмычка, потому что «всякая красота есть красота со взломом»170.

Советы по использованию этих приемов как особой авангардистской техники, представляют собой набор как чисто механических приемов, так и медитативных. Не забываются и такие древние, как мир, способы создания нового – заимствование и перерабатывание чужих текстов; используется и «техника случайного», уже «открытая» А. Крученых:
I. ЧУЖОЕ пальто украсть

и сделать из него

сердцебиение или

беспричинный смех

это вполне одинаково

За примерами ходи далеко

в брюках с чужого

плеча Зданевич

облако В штанах

маяковский

В перекинутом пальто

Душе поэт

большаков

в костюме покроя шокинг

крученых

непромокаемые штаны дружбы

Терентьев
II орудие

Разломить и

насытить

Это делается в решете

грохочением

толстово трясется

на мелкие грохи

до

превращения

В порох

Шорох

ИлИ

КОНТРанит

Не теряйте здравого смысла

за примерами ходи около

везут осиновый кол

убьют живых чел

Крученых

бонза

набза

занба

зноб

терентьев

бес лба

лба без

балбес

он же

Кобиев

чужая фамилия

сукин сын

Саркисов

еще;

IV орудие

Ходя по улицам

носить карандаш с

бумажкой

По одному слову

лазить и записывать

А потом дома проткнуть все

любым перпендикуляром

Так нарезаны мои похороны

и

вообще все цветущие штыки

крученых

Ногу втыкаешь Ты

Вмяхкова евнуха

Цветут как аисты

Бревна смехом

терентьев;

шестое орудие

Собирать ошибки

наборщиков

читателей перевирающих

по неопытности

критиков которые

желая передразнить

бывают Гениально глупы

так у меня однажды из

дурацкого слова «обруч»

вышел по ошибке Набор-

щика ОБУч

то есть обратное неучу

и похожее на балда

или обух очень хорошо
Седьмое

внутреннее

о каждом предмете заду-

мываться до полнаго

очищения совести

В месяц 1 или 2 раза

довольно

В каждой квартире есть

комната заменившая

старинную молельню
восьмое

пить вино ПОСЛЕ 11 ч. веч.

в одиночестве

если не заснешь...171
3. Структура творческого акта (ТА)
Этот аспект был охарактеризован Г. Белой: «творче­ский акт в аван­гард­ном искусстве – это предельное напряжение связей внутри художест­вен­ного целого (“изображение” и “смысл”). Поэтому так сильно зависит успех созданных произведений от внутренних отношений в системе этих связей, в своем крайнем выражении доходящих до разрыва...»172. Попыта­емся прояснить природу этого «предельного напряжения».

Фаза медитации (переживания) и фаза инструментальности (воплоще­ния переживания в материале) в авангарде насколько возможно совме­щены. Экстатичный взрыв вдохновения (или глубинное проникновение в «миры иные») тут же должен отливаться в материальную форму. Взрыв Т. с. требует моментального оформления, одержимость/исступление – это не «восхождение», воспоминание о нем и тщательная работа по оттачиванию формы (мастерство), то есть последовательность стадий и фаз нарушена и темп предельно ускорен. Медитативная стадия (переживание) чаще экста­тич­на, а инструментальная – практически накладывается на нее. Объек­тива­ция Т. в полной мере происходит лишь «вовне» (т. е. ментальная объ­ек­ти­ва­ция почти совпадает с материальной): в акте авторепрезентации авто­ра, требующем немедленной рецепции адресатом (испытав шок от наруше­ния своих эстетических ожиданий, он может прийти к своему трансцен­дентному). Здесь подключение к стихии «иного» идет практически напрямую, – нужно не столько читать, сколько видеть, слышать, чувство­вать автора.

Творчество – это, прежде всего, поток Т., и в авангарде акцентируется именно переживание Т., а форма подчинена этому переживанию, которое «не укладывается в слова...»173.

Привычные понятия и слова существующего языка не могут «вме­стить» эту одержимость «инобытием»: «Мысль и речь не успевают за пере­живанием вдохновения...»174.

Задача автора – донести до читателя/слушателя энергию Т., объекти­вация должна совершиться мгновенно: «чтоб писалось и смотрелось во мгновение ока!» Либо – идет «мучительная сверка» Т. и формы, форма «корчится», при создании и считывании такого произведения нужно ощутить муки «подбора и подгонки» Т. в рамки формы: «чтоб писалось туго и читалось туго неудобнее смазных сапог или грузовика в гости­ной...»175.
4.Формообразование

Принципы формообразования определяются указанной структурой творческого акта. Основной акцент делается не на словесной форме ради нее самой, а на телесно-духовной форме самого творящего субъекта в момент вдохновения, которая являет собой постоянно меняющуюся форму самого бытия – прообраз новой Вселенной. Словесная форма «спаяна» с телесностью автора, ибо его телесность – это и звучащая материя. Здесь на уровне субъекта совмещены источник инспирации, материал, форма и явленный миру динамичный идеал. Идеал – это в конечном итоге творчес­кий/творящий субъект как принципиально иное бытие.

В статьях и манифестах самих авангардистов 1910-х гг. подчерки­вается неутилитарность их искусства (по сравнению с «традиционным»), нацеленность на выражение вдохновения – и только: «Читающим наше Новое Первое Неожиданное.

Только мы – лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном искусстве.

... Мы приказываем чтить права поэтов:

1) На увеличение словаря в его объеме произвольными и производ­ными словами (Слово – новшество),

2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку.

3) С ужасом отстранять от гордого чела своего, из банных веников сделанный Вами Венок грошовой славы.

4) Стоять на глыбе слова “мы” среди моря свиста и негодования.

И если пока еще и в наших строках остались грязные клейма Ваших “Здравого смысла” и “хорошего вкуса”, то все же на них уже трепещут впервые Зарницы Новой Грядущей Красоты Самоценного (самовитого) Слова»176.

У В. Хлебникова в «Свояси» сказано коротко – о том же самом: «Это самовитое слово вне быта и жизненных польз»177.

Основная характеристика формы в авангарде – ее плотность и ди­намичность; тенденция к «плотности» материала наблюдалась уже в акмеизме, но там использовался словесный материал, а сама форма была стабильной, фиксированной. В авангарде же предельная динамизация формы сочетается с тенденцией к материальной плотности, что приводит в конечном итоге к совмещению художественного и нехудожественного материала и к выходу за рамки искусства.

Авангардист при этом стремится к максимально адекватному «отпечатку» самости субъекта в своих творениях – сохранить идентичным переживание Т. («грозной вьюги вдохновения»)178. На первый план выходит энергия звучащего, артикулируемого слова и пишущей руки (переживание = действие): «Мы стали придавать содержание словам по их начерта­тельной и фонической характеристике»179.

Основным содержанием такого искусства становится «я» – себе нетож­дественное, отраженное в таких языковых конструкциях, где бы читатель, сталкиваясь с трудной формой, при считывании «извлекал» Т. так же, как «извлекал» его автор, создавая эту конструкцию.

Авангардистское произведение (в том числе и литературное) всегда есть материальный слепок инобытия автора, поэтому особое внимание уделяется звуку и графике, передающей движения пишущей руки и манеру письма (гектографические книги А. Крученых). Авторское «иное» – по своему происхождению – явление психики и физиологии, поэтому слово – авторское творение – объявляется «чувственным» и «живым», являясь определенным образом метонимическим субститутом субъекта: «Предпо­сыл­кой нашего отношения к слову, как к живому организму, является положение, что поэтическое слово чувственно»; «Материалом моего искус­ства служат произносительно-слуховые единицы языка, фонемы, состоящие из психически живых элементов – кинем и акусм»180. В результате этого словотворчества создается произведение как принципиально новый объект – где запечатлено инобытие субъекта и/или инобытие объекта – внешнего мира, отразившись в инобытие языка: «Наше речетворчество вызвано новым углублением духа и на все бросает новый свет»; «На заумном языке можно выть, пищать, просить того, о чем не просят, касаться неприступ­ных тем, подходя к ним вплотную, можно творить для самого себя, потому что от сознания автора тайна рождения заумного слова скрыта почти так же глубоко, как от постороннего человека»181.

Типично авангардисткими произведениями являются либо те, где 1) словесная форма сведена к нулю, к молчанию, автор передает свое состояние средствами собственного тела, либо 2) слово творится каждый раз заново, согласно законам авторского самовыражения (заумь) – т. е. те произведения, где реципиент может почувствовать напряжение потока трансцендентного: авангардисты требовали адекватной передачи этого состояния (нарушение нормативной грамматики; окказиональное слово­употребление; культивирование авторского почерка, передающего все оттенки настроения; в отличие от типографского шрифта; включение в состав произведения «помарок и виньеток творческого ожидания» и т. д.; «Вещь, переписанная кем-либо другим или самим творцом, но не пережива­ющим во время переписки себя, утрачивает все те свои чары, которыми снабдил ее почерк в час “грозной вьюги вдохновенья”)»182. А. Крученых вос­хищался как образцом «свободного языка» речью хлыстов: «подлинное выражение мятущейся души – религиозный экстаз»183.

Оттачивание формы «губит» ощущение авторского Т. с.: «любят тру­диться бездарности и ученики...»184.
5. Моделирование адресата

В статьях А. Крученых об эстетическом адресате говорится в порядке «зеркального отражения» – он должен воспринимать по той же схеме, по какой произведение создавалось, – либо мгновенно, не рефлексируя185, либо – мучительно, с трудом соображая, что значит этот «занозистый текст»: «чтоб писалось туго и читалось туго»186. При этом значение только нащу­пывается и никогда не сможет быть вербализовано в логических понятиях. Пресловутое «прочитав – разорви!» означает не только динамичность формы, «облекающую» Т., но и – уникальность мгновения эстетического диалога автора и читателя, где главное – это действенность текста, кото­рый должен нести эзотерическую истину о природе творчества. Иде­аль­ный читатель авангардистского текста должен приобщиться авторской логике творческого процесса, пережив эстетический шок.

Однако автор изначально постулирует невозможность эмпирического читателя занять позицию идеального эстетического адресата, способного постигнуть мистическую природу творчества. Читателя, равному автору по его творческой силе, в авангарде не может быть, так как автор занимает совершенно исключительную позицию. В результате, взаимодействие автора и читателя превращается не в диалог как таковой, а в демонстрацию гиперболизированного авторского «я» любому «не-я».

Агрессия и пренебрежение по отношению к предполагаемому эмпи­рическому адресату, вербализуемое в большинстве авангардистских тек­стов («Он <Маяковский> бросает душу читателя под ноги бешеных слонов, вскормленных его ненавистью. Бич голоса разжигает их ярость»187), пред­полагает не только демонстрацию «себя-творца», но потенциально такая стратегия направлена на мгновенное превращение читателя в идеального адресата, т. е. самого Автора. Но даже когда по отношению к читателю в авторском обращении звучат отеческие ноты, цель его всегда одна и та же: показать и доказать приоритет творчества в его чистом виде над всеми другими ценностями как «псевдоценностями». Хлебников делит всех живу­щих на приобретателей и изобретателей, но потенциально изобрета­телями могут стать все («народы серые» превратятся в творцов – ведомые Хлебни­ковым). Независимо от авторской тональности обращения к читателю (прямого или косвенного) автор всегда предлагает лишь себя самого.

Программа, которую излагают авангардисты, настаивая на принци­пиальной новизне, это программа глобализации трансцендирования, в результате чего иным будет и человек, и мир: «Наше заумие, а также ... “Зорвед” и т. п. ведут не к возврату в первобытное состояние, а к разрушению вселенной в пространственном восприятии ее человеком и к созданию новой вселенной во Времени. При пространственном восприятии человек редко бывает свободен. Он большей частью живет внешней жизнью, вдали от самого себя, от своего Я. Его существование протекает больше в пространстве, нежели во времени, а жизнь в обществе людей, с их членораздельной речью и разумом, образует второе Я, которое покрывает первое. А в стране времени, путем углубленного проникновения, позволя­ющего нам схватить наши внутренние состояния, как живые и непрерывно развивающиеся существа, как не поддающиеся никакому измерению, и взаимно-проникающие друг в друга состояния, последовательность кото­рых в длительности не имеет ничего общего с рядоположностью их в однородном пространстве, – происходит освобождение динамического Я от всех проекций внешнего мира»188.

Роль автора в этом процессе – это роль единственного творца, ко­торый укажет: «Делай, как я, стань мною»: «понял я, что искусство вовсе не познание Платоновых идей, а прием выведения вещей из автоматизма их восприятия, что разрушать надо не “существующий строй”, а всю вселен­ную в пространственном восприятии ее человеком»; «Я – вихрь (vortex), пронизывающий пространство и время (как качественную множест­вен­ность), тормозящий воспринимательные процессы человека и ведущий человечество к виденью и деланью вещей в восприятии»189.

В позднем авангарде 20-х гг. адресату предлагается уже не искусство, в привычном смысле слова, а 1) «развивающая» мозговая игра (интел­лектуальные упражнения) или 2) «магическая техника» (приемы меди­тации). Текст в этом случае, еще сохраняя остатки художественной функции, одновременно является продуктом языкового эксперимента, который читателю следует разгадать или же воспринять как суггестивный прием, настраивающий на особые ощущения: «Значение так называемого “заумного языка” в качестве отрицательного реактива, прекращающего автоматический процесс “понимания” и насильственно побуждающего к сознательному отношению ко всякому необычно языковому элементу зву­чаний»190.

В позднем авангарде обращается все более пристальное внимание на усиление прагматической функции языка, который не только отражает Т., но и является инструментом вхождения в инобытие: «Надо интересоваться тем, что делают заумные слова, а не что изображено в них»; «я <Туфанов> задался целью – установить имманентный телеологизм фонем, т. е. опреде­ленную функцию для каждого “звука”: вызывать определенные ощущения движения <т. е. потока изменчивого бытия>»191.

Туфановская «фоническая музыка», будучи сама по себе выражением чистой трансценденции (в терминах Туфанова – «непосредственный ли­ризм»), одновременно является звуковой магической техникой, инструмен­том для расширения сознания: «Есть два вида лиризма: прикладной и непосредственный. Прикладной лиризм проявляется в усилении или ос­лаблении аффектов в поэзии, живописи и в прочих видах “образного мышления”. ... Но есть и другого вида лиризм, иногда бурный, иногда спокойный, всегда непосредственный, исходящий всегда от жизненного порыва; он не прикладной, а своего рода лиризм для лиризма. ...пляска дикарей вокруг костров, “радения” русских хлыстов, пение частушек под “тальянку”... “Заумие”, “Расширенное смотрение” у поэтов и художников.

Кроме того, и сама природа проявляет себя только “Заумным” лиризмом. Она не думает, а поет себе просто: цветами, сосновой пылью, журчанием ручья, птичьим гамом и прочими жестами. Материалом ее искусства служит само движение, как в орхестрике Dunkan. ...уйти к недумающей природе, ... ощущение жизни в движении. ...Слово – застывший ярлык на отношениях между вещами, и ни один худо­жественный прием не вернет ему силы движения. Материалом моего искусства служат произносительно-слуховые единицы языка, фонемы... Не “воскрешение слов”, а воскрешение функций фонем. ...Наше заумие, а также ...“Зорвед” и т. п. ведут не к возврату в первобытное состояние, а к разрушению вселенной в пространственном восприятии ее человеком и к созданию новой вселенной во Времени.

Она <фоническая музыка> нужна нам будет потом ...для упразд­нения смерти и создания особой культуры многообразного проявления формы (ритма) на материи (сознании)»192.
II. ПРАКТИКА
1. Мимесис

В художественной практике авангарда эмансипация субъекта от объекта и авторский волюнтаризм проявляются в разнообразных формах, вариантов здесь, конечно, больше, чем было теоретически постулировано. При анализе авангардистских текстов можно выделить три стадии взаимо­от­но­шений субъекта и объекта:

1) снятие границ в объекте;

2) снятие границ в субъектно-объектном единстве (хаотическое взаимодей­ствие, слитность);

3) субъект как единственная реальность, где возможны два варианта –

3.1) постоянно трансцендирующий субъект вытесняет/разрушает собой этот мир как данность – поглощает его или присоединяет к себе Божест­венному, становясь самодовлеющим, вечно изменяющимся, принципи­аль­но новым я=объектом (я = мир). При этом границы объекта и субъекта совпадают193. Происходит новое моделирование объекта (я = храм, город, мир, универсум); или

3.2) наблюдается уже полная аннигиляция объекта, субъект предстает как взрыв/поток трансценденции, который не может быть отражен в понятиях и формах существующего языка; происходит сосредоточение на субъектив­ных переживаниях инобытия, в результате чего читатель имеет дело с герметичным текстом звуковой и графической зауми.

Основная проблема здесь заключается в принятии или непринятии читателем/слушателем конвенции о признании подобного произведения поэтическим, принадлежащим сфере искусства, и форм «зауми» как адекватно отражающих авторское «иное». Хотя некоторые исследователи акцентировали прагматический момент в авангарде как его типологи­чес­кую характеристику194, но сами авангардисты настаивали на том, что их творения – мистической и эстетической природы: «до нас не было словесного искусства, были жалкие попытки рабской мысли воссоздать свой быт, философию и психологию... ... В искусстве мы заявили: СЛОВО ШИРЕ СМЫСЛА. Слово (и составляющие его – звуки) не только куцая мысль, не только логика, но, главным образом, заумное (иррациональные части, мистические и эстетические)...»195.

По сути дела, авангардисты постулировали новое понимание искус­ства как некое «оконтуривание», запечатление (максимально динами­чес­кое) духовной практики субъекта, где самым главным было – бесконечное ощущение новизны.

Проиллюстрируем взаимоотношения объекта и субъекта в авангарде:

1. Снятие границ в объекте:
Тот же отреянный нордом

Пенный устав на заре,

Мачтовый строится город

Высью, прозрачной сестрою

Воздуха сонная одурь

Долгим серпом высинеет

Свесок небесных морей
(Г. Петников)
Белые медведи из датского фарфора

Пролетают, как диких гусей вереницы,

Задевая крылом золотую гондолу.

И выжженный можжевельник склоняется долу,

Поют серебряные повода зарницы –

Неспокойные струны вечернего простора.
(Б. Кушнер)
Легкоизалетный чертит кругозоры,

Памятями дышит клокот земей.

Черные круги полей оратай

Над лютой дней.

Но и кто

Игры темной увлечет

В логи тайны громады?

Дам иглы

Глубин моревых.
(С. Бобров)
2.Снятие границ в субъектно-объектном единстве
Вам ли понять почему я спокойный

Насмешек грозою

Душу на блюде несу к обеду

идущих лет

С небритой щеки площадей

Стекая ненужной слезою

Я быть может последний

поэт
(В. Маяковский)
Не зная устали

Лишь зная стали

Грибы рогатины в зубах взрастали

Ржавели палубы

Гора коты в ногах

И бор развесисто

Упрямо в поле

На нашем просвисте

Туманов драхма

Ялик зазвякал

Упала птаха
Сколько на нос полагается дроби

Выкушай смерти и сердце попробуй
Вот и гора вот и пригорок

На слюне через рты протащился опорок
Швах! швах! ударились о небо тучи
(В. Гнедов)

Рассыпься слабостью песка,

Сплывись беспамятностью глины, –

Но станут красные калины

Светиться заревом виска!
И мой язык, как лжи печать,

Сгниет заржавевшим железом,

Но станут иволги кричать,

Печаль схвативши в клюв за лесом.
(Н. Асеев)
3. Субъект как единственная реальность

Вариант 3.1. Я= храм, город, мир, универсум
Мама!

Петь не могу.

У церковки сердца занимается клирос.
Обгорелые фигурки слов и чисел

из черепа,

как дети из горящего здания.

***

… Смотри,

мои глазища –

всем открытая собора дверь.
(В. Маяковский)

А я снял рубаху,

И каждый зеркальный небоскреб моего волоса,

Каждая скважина

Города тела

Вывесила ковры и кумачовые ткани.

Граждане и гражданки

Меня – государства

Тысячеоконных кудрей толпились у окон;

Я, волосатый реками...

Смотрите! Дунай течет у меня по плечам

И – вихорь своевольный – порогами синеет Днепр.

Это Волга упала мне на руки.

И гребень в руке – забором гор

Чешет волосы.

А этот волос длинный –

Беру его пальцами –

Амур, где японка молится небу,

Руки сложив во время грозы.
(В. Хлебников)
У меня изумрудно неприличен каждый кусок

Костюм покроя шокинг

во рту раскаленная клеем облатка

и в глазах никакого порядка...

Публика выходит через отпадающий рот

а мысли сыро-хромающие – совсем наоборот!

Я В ЗЕРКАЛЕ НЕ ОТРАЖАЮСЬ!..
(А. Крученых)


Вариант 3.2. Я – взрыв/поток трансценденции.
дыр бул щыл

убешщур

скум

вы со бу

р л эз
(написано на языке собственного изобретения)

ГО ОСНЕГ КАЙД

М Р БАТУЛЬБА

СИНУ АЕ КСЕЛ

ВЕР ТУМ ДАХ

ГИЗ
(А. Крученых)
Эмансипация субъекта от объекта не является открытием авангарда, она идет от декаданса196, а еще глубже – от романтизма, но здесь она до­стигает апогея. Если в декадансе субъект стремился замкнуться в капсулы своих «эфирных миров», в Т. с., изгнав материю с ее непреложными законами, то в авангарде субъект разворачивается вовне, запол­няя/подме­няя собой внешнюю реальность, и материя здесь становится дополнитель­ным источником трансцендентного – эксперименты с материалом и фор­мой должны вызвать к жизни то, «чего нет на свете». Декаданс старается игнорировать внешний мир и дистанцироваться от него, тогда как аван­гард весьма активен и даже агрессивен в своих стремлениях изменить этот мир «под себя».

Материальный мир для декаданса – это неизменное зло, повторение бессмысленного круговорота рождений и смертей, разрушение и тление, материя – это губительная сила хаоса. Т. – вне этого круга, дух материю покинул.

Хаос внешнего мира двойствен в авангарде – энергии созидания и разрушения в нем разведены и оцениваются по-разному. Наследие декаданса в авангарде дает о себе знать – разрушение и смерть отнесены к области «негативного хаоса» и абсолютного зла материального мира. Но в авангарде нет ничего существующего вне материальности, энергия разру­ше­ния присуща внешнему миру, а «позитивная» энергия созидания/пре­вращения – и миру, и творящему субъекту. Но в авангарде эта энергия чистого творчества всегда двупланова – созидание всегда несет в себе и заряд деструкции. Эту энергию субъект узурпирует, он присваивает себе право быть единственным первотворцом.: «Наши новые приемы учат новому постижению мира, разбившему убогое построение Платона и Канта и др. “идеалистов”, где человек стоял не в центре мира, а за перегородкой. ...Конечно, с такой предпосылкой откуда же взяться радо­сти, непосредственности и убедительности творчества?»197.

Если авангардист еще склонен рассматривать внешний мир как однозначное зло, разрушительный и смертоносный хаос материи, а субъект, хотя и является его пленником, все же выступает как единственный носитель креативности, то он еще сохраняет свою связь с декадансом:

И когда я, обезумевший, начну прижиматься

К горящим грудям бульварных особняков,

Когда мертвое время с косым глазом китайца

Прожонглирует ножами башенных часов, –

Вы ничего не поймете, коллекционеры жира,

Статисты страсти, в шкатулке корельских душ

Хранящие прогнившую истину хромоного мира,

А бравурный, бульварный, душный туш!

Так спрячьте ж запеленутые сердца в гардеробы,

Пронафталиньте Ваше хихиканье и увядший стон,

А я Вам брошу с крыш небоскреба

Ваши зашнурованные привычки, как пару дохлых

ворон.
(В. Шершеневич)

Ветер колючий

трубе

вырывает

дымчатой шерсти клок.

Лысый фонарь

сладострастно снимает

с улицы

черный <вариант – синий> чулок.
(В. Маяковский)

Если энергетика внешнего мира-хаоса оценивается положительно или же воспринимается как нечто естественное, изначально данное, то происходит разрыв с традицией декаданса.
Ветрогон, сумасброд, летатель,

создаватель весенних бурь,

мыслей взбудораженных ваятель,

гонящий лазурь!

Слушай, ты, безумный искатель,

мчись, несись,

проносись, нескованный

опьянитель бурь.
(Е. Гуро)
в пробоен севаго камня герцогиня земли давней

соловьиную трель водит душои человечьеи несытой

пролеты ключей журавлиных по елому бредню

овивают день неубывыи одвинут солнце

застоятся небу яловому остно

конь понуро вдохнет жар в ноздри

вязан коннику ногами под брюхо

сечен давит наводью в гриву

немь ошаривает тает вьевым стожаром олита руколомом

над изголовьем

онемеет смертью томной
(П. Филонов)
Пройдя несколько стадий взаимоотношений субъекта и объекта, авангард, наконец, объявляет творящего субъекта единственной истинной реальностью. Объектом эстетического освоения в авангарде становится именно субъект в состоянии творчества- инобытия.
2. Источник инспирации

Предстоит выяснить, есть ли отступления от авангардистской теории продуцирования Т. в художественной практике, и когда эта теория во­площается в наибольшей «чистоте». Если считать типично авангардист­ской такую позицию автора, когда источником инспирации является энергетический поток материи или же собственно субъективная авторская творческая энергия, то выбор другого источника означает выход за рамки означенной традиции.

Можно выделить три позиции автора в авангарде по отношению к источнику испирации, которые не являются по своему происхождению авангардистскими, т. к. источник – внеположный автору, нематериальной природы.

Вариант 2.1. Совмещение двух типов Т. о. – когда Т. о. имеет чисто духовный характер и когда материальное и духовное в Т. о. неразделимы (обожествленная природа, пантеизм). Задача автора – присоединиться, раствориться в Т. о.

В творчестве Е. Гуро природа рассматривается как воплощение сакральных ценностей, Дух проявлен в природе. Происходит органичное слияние материи и духа; корни этого типа пантеизма находятся в христиан­стве, и в данном случае пантеизм не заменяет последнего, а дополняется им: «Чтобы человек достиг высшего развития индивидуальности, вся при­рода отдана до сих пор на страданье. Но животные и деревья (особенно первые) уже индивидуализировались до высокой страдающей мощи духа. … Я слышу – на меня в окно смотрят. Кто? Что? Сосна, почему-то радуясь. ... Слышу, сквозь нее ко мне в грудь пробираются струйки жизни. Это – ее любовь, ласка ко мне мелькнула ... притянула еще любовь и еще родные друг другу радости»; «Ты, (священный тополь), посылающий в небо безгранично ветви. Всегда гордый, всегда правый, всегда искренний. Ты, правда неба – жертвоприношение глубины, дух величия.

А в тонких кристальных березах знаки бессмертной жизни»198.

Пантеистическая позиция автора заключается в стремлении к слиянию с природой, растворении в ней, уподоблению своего творчества природе (лозунг «органичности»): «Целостное Органическое мировоззре­ние предполагает синтез человека и Природы, его нерасчлененность с ней»199.

Пантеизм Гуро окрашен в христианские тона. С одной стороны, писательница черпает Т. о. в природе, с другой стороны, область Т. – это область Божественного провидения (балансирование между Т. о. как обла­стью чистого духа и Т. о. как областью Духа, проявленного в вечно изменяющейся материи).

Рассматривая природу как жизнь вечную, Гуро ее, конечно, идеали­зирует, т. к. хаос и зло из природных проявлений исключаются, дисгармо­низирующим началом в мировоззрении этой писательницы всегда высту­пает человек: «Разложили костер на корнях и выжгли у живой сосны сердцевину. ... Злобишься ли ты, лес, когда вершины, что привыкли ходить в небе, слушать сказания созвездий и баюкать облака, падают оземь и оскверняются человеком? Нет, ты перерос возможность злобы»200.

Христианские традиции в мировоззрении и творчестве Е. Гуро подводят ее вплотную к символизму – она ощущает себя Богоматерью, матерью всему сущему, продолжая вольно и невольно проигрывать симво­листский миф о поэте-Боге, точнее поэте – двойнике Бога на земле. Е. Гуро балансирует между смирением и автосакрализацией. Занятие исключи­тельной (сакральной) позиции влечет за собой осознание тягот подвига и жертвы (но при этом наблюдается неразличение границ этического и эстетического в «Дневнике» и «Бедном рыцаре» Е. Гуро)201.

Авангардная позиция автора намечается пока еще – в едва заметном сдвиге Т. в область материи как потоке непрерывных изменений и роста, которым нет конца, как проявлению «вечной юности»: «В отличие от христианской мистики “конца света”, БР <“Бедный рыцарь”> (в духе Хлебникова и футуризма вообще) апологетизирует Время, Движение как коренную и безусловно ценную черту бытия. ... Трагизму жизни в непрео­браженном мире (история госпожи Эльзы) противопоставляется востину футуристическая радостная вера в бесконечный подъем по лестнице “изменяющихся тел”, по лестнице воскресений-одухотворений»202.

Здесь еще нет проявлений крайнего субъективизма и волюнтаризма авангарда как вызова «творящей природе», (в нашей терминологии – кон­центрация Т. с.) о котором Л. Б. Переверзев заметил: «Когда раньше художники говорили о “подражании природе”, то прежде всего имели в виду подражание “природе сотворенной”, т. е. уже существующим ее формам. ...Теперь же их призывают подражать “природе творящей”, т.е. создавать, придумывать, изобретать формы еще невиданные и неведомые. Вот эта творческая воля, эмоциональная установка и осознанное желание художника не воспроизводить известное и данное, а производить нечто абсолютно новое, не похожее ни на что, находимое до сих пор во Вселенной, – одна из характернейших черт авангарда»203.

Между подражанием «природе сотворенной» и подражанием «приро­де творящей», когда должны создаваться неведомые доселе формы (т. е. авангард как таковой), есть еще одна промежуточная стадия, – подражать «природе творящей», не выходя в область крайнего субъективизма (упомянутый выше лозунг «органичности»). Именно такой стратегии придерживались Е. Гуро и некоторые ее соратники-художники. Мимети­чес­кие принципы Е. Гуро сводятся к отражению действительности как постоянной изменчивости, источник инспирации для нее – уже отчасти материален, но творящая энергия материи – это проявление Божествен­ного, ей вне-положного. Таким образом, творчество Гуро – это лишь шаг в сторону авангарда.

Вариант 2.2. Совмещение Т. о. и Т. с., где Т. о. и внеположно автору, и присвоено им.

В качестве Т. о. здесь выступают этико-эстетические идеи Блага, Добра, Красоты, от имени которых художник претендует преобразить несовершенный земной мир. Эти утопические претензии в значительной мере опираются на романтическую и символистскую традицию. Вместе с тем у таких авторов, как В. Хлебников, и В. Маяковский позиции по отношению к сложившимся, внеположным им ценностям, различны.

Позиция В. Хлебникова двойственна: с одной стороны, он видит все зло и дисгармонию этого мира и жаждет чудесного преображения («Журавль», «Ночь перед Советами»), с другой стороны – он уже живет в придуманной им и воплощенной утопии («Ладомир», «Кол из будущего», «Война в мышеловке»). Преображение – мыслимое или существующее предстает в материальных, а не чисто духовных проявлениях, как это декларируется в символизме, при этом сам автор является носителем идеальных представлений, по образцу которых следует «все изменить»:
И, пьяный тем, что я увидел,

Я Господу ночей готов сказать:

«Братишка!» –

И Млечный Путь

Погладить по головке.
... Скажи, ужели святотатство

Сомкнуть, что есть в земное братство?

... Мы быть крылатыми можем.


Я, человечество, мне научу

Ближние солнца честь отдавать!
... Мы слышим в шуме дальних весел,

Что ужас радостен и весел,

Что он – у серой жизни вычет

И с детской радостью граничит.

В данном случае позиция «Ребенка/Святого/Царя» – это сакральная позиция; он и Поэт с большой буквы, и олицетворение современного «отшельника» – пророка, Божества:
И в этот миг к пределам горшим

Летел я, сумрачный, как коршун.

Воззреньем старческим глядя на вид земных шумих,

Тогда в тот миг увидел их.

***

… Меня проносят на слоновых

Носилках – слон девицедымный,

Меня все любят – Вишну новый,

Сплетя носилок призрак зимний.
... А я, Бодисатва на белом слоне,

Как раньше, задумчив и гибок.

Увидев то, дева ответила мне

Огнем благодарных улыбок.

***

… И, многих людей проводник,

Я разум одену, как белый ледник.
Хлебников и подключается к мировым идеалам, и сам продуцирует энергию чудесного – Т., которая претворяется в невиданные и неведомые доселе миры, пусть и живущие только на бумаге. В данном случае про­исходит слияние Т. о. как мистического источника вдохновения, внепо­ложного автору, но присвоенного им, и Т. с. Идеал мыслится Хлебниковым как Преображенная вселенная – воплощение добра и целесообразности, где чудо совершается посредством достижений техники и науки – в том буду­щем, которое переживается как уже настоящее:

«Но свершилось чудо: храбрые умы разбудили в серой святой глине, пластами покрывавшей землю, спящую ее душу хлеба и мяса. Земля стала съедобной, каждый овраг стал обеденным столом. Зверям и растениям было возвращено право на жизнь, прекрасный подарок.

И мы снова счастливы: вот лев спит у меня на коленях, и теперь я курю мой воздушный обед»; «Идут в столетье теломира и мясолада, мясопокоя и духо-драк»; «Великая хотея мира отерика любви и нег. ...Не надобны проборы на голове человечества. Пусть люди перепутаются как волосы пророка. Наш земень станет великой грезарней»204.

Связь с символизмом очевидно просматривается в самом проектив­ном характере мышления художника, в его обращении к внеположным духовным источникам Т. мистического происхождения, осмысливаемого в этико-эстетических категориях.

Авангардизм проявляется у Хлебникова там, где он демонстрирует себя как источник вдохновения-инобытия, как Поэта-Демиурга («ходячий идеал»), при этом творческая энергия может быть направлена и на деструктивные действия, что весьма характерно для авангарда (позиция автора в авангарде демонстрирует его власть над миром).
Ну, тащися, Сивка

Шара земного.

Айда понемногу!

Я запрег тебя

Сохою звездною,

Я стегаю тебя плеткой грезною.

Здесь меняется и источник вдохновения, и его природа – гипербо­лизированная энергетика субъекта сулит не только мировую гармонию, но и глобальные перемены ради самих перемен.

Хлебников, правда, никогда не подходит вплотную к позиции одинокого свободного Игрока, жаждущего новизны ради самой новизны. Он не может отказаться от роли Творца и Спасителя человечества. Хлебников – блаженный, безумец, поэт, и ему не надо было предпринимать никаких усилий для того, чтобы стать таким, ибо он уже был таким. «Председатель Земного Шара» служил высшей идее, будучи ее земным воплощением, и на человечество взирал как на детей, которых хотел привести в новый Эдем:

Я победил: теперь вести

Народы серые я буду.

В ресницах вера заблести,

Вера, помощница чуду.

Куда? отвечу без торговли:

Из той осоки, чем я выше,

Народ, как дом, лишенный кровли,

Воздвигнет стены в меру крыши.
Вариант 2.3. Балансирование между Т. о. и Т. с.

Такое балансирование в образно-иронической форме описано у В.Маяковского в поэме «Облако в штанах»:
Хотите –

буду от мяса бешеный

– и, как небо, меняя тона –

хотите –

буду безукоризненно нежный,

не мужчина, а – облако в штанах!

В. Маяковский артистично лавирует между претензией стать олице­творением идеала (добра, красоты, справедливости в традиционном смы­сле этих слов), заменив собою существующего Бога, не достойного этого имени, ответственного за все жизненное зло, и, с другой стороны, позицией поэта-авангардиста, несущего заряд буйной разрушительной силы и радо­ст­ного от сознания своей власти над миром, который только игрушка в его руках. Лирический субъект Маяковского предстает перед нами, с одной стороны, в образе Спасителя (но уже с чертами сверхчеловека, что указы­вает на близость к авангардистской позиции):
Земля,

откуда любовь такая нам?

Представь –

там

под деревом

видели

с Каином

играющего в шашки Христа.
Не видишь,

прищурилась, ищешь,

Глазенки – щелки две.

Шире!

Смотри, мои глазища –

всем открытая собора дверь.
Люди! –

любимые,

нелюбимые,

знакомые,

незнакомые,

широким шествием излейтесь в двери те.

И он,

свободный,

ору о ком я,

человек –

придет он,

верьте мне, верьте!

***

Придите ко мне,

кто рвал молчание,

кто выл,

оттого, что петли полдней туги, –

я вам открою

словами,

простыми, как мычание,

наши новые души.
Слушайте!

Проповедует,

мечась и стеня,

сегодняшнего дня крикогубый Заратустра!
... Это взвело на Голгофы аудиторий

Петрограда, Москвы, Одессы, Киева,

и не было ни одного,

который

не кричал бы:

«Распни,

распни его!»

Но мне –

люди,

и те, что обидели –

вы мне всего дороже и ближе.
С другой стороны, лирический герой В. Маяковского предстает в образе веселого хулигана и «грубого гунна», для которого единственная ценность – его гиперболизированный волюнтаризм:
Невероятно себя нарядив,

пойду по земле,

чтоб нравился и жегся,

а впереди

на цепочке Наполеона поведу, как мопса.
***

…По Невскому мира, по лощеным полосам его,

профланирую шагом Дон-Жуана и фата.
***

… Глаза –

двум солнцам велю пылать

из глаз

неотразимо наглых.
***

... Теперь – на Невский.

Где-то

в ногах

толпа – трусящий заяц,

и только по дамам прокатывается:

«Ах,

какой прекрасный мерзавец!»
… А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется – и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я – бесценных слов транжир и мот.

Энергия бешеных усилий прорыва к «себе-иному» – Пророку-Свя­тому-Поэту-Жертве, указывающему слепому человечеству истинные пути205 или же – Сверхчеловеку, упивающемуся безудержной свободой творчества-игры, не находит окончательного воплощения в авторском образе: лири­ческий субъект Маяковского всегда раздвоен между полярными точками 1) немыслимой этической высоты ради блага всего человечества и 2) самодовлеющей гиперболической субъективности ради нее самой. Если Хлебников всегда целостен и этические ценности не подвергаются сомне­нию, то Маяковский периодически подвергает свою же позицию Спасителя человечества ироническому снижению:
Сегодня в вашем кричащем тосте

я овенчаюсь моим безумием.
... Иногда мне кажется –

я петух голландский

или я

король псковский.

А иногда

мне больше всего нравится

моя собственная фамилия,

Владимир Маяковский.

Связь с символизмом, как и у Хлебникова, сохраняется в общем направлении проективизма (верность эйдетическим образцам). Обращение к этико-эстетическим идеалам (Т. о.) также вводит Маяковского в культур­ный контекст символизма. Однако доминанта Т. с. у Маяковского уже довольно ясно выражена и тем самым он уже куда ближе к авангарду: обращение к переустройству мира по законам любви и гармонии перио­дически сменяется демонстрацией глобального «себя-иного», где нет уже и не может быть этических законов, т. к. есть только один Субъект = миру и главное здесь – не красота и добро, а наслаждение Игрой своих буйных творческих сил.

Маяковский разрывается между служением высшим духовным цен­ностям, желая стать их олицетворением («дотянуться до Хлебникова»), и субъективным самоутверждением. Его отношение к человечеству менялось – люди виделись ему и неразумными несчастными детьми и носителями всех пороков – и лишь зрителями и статистами, необходимыми для глав­ного сценического действия – демонстрации жизни-пьесы (трагедии?) «Вла­ди­мир Маяковский».

Вариант 2.4. Т. с. – авангард как таковой

В этом отношении одна из наиболее типичных фигур русского авангарда – это А. Крученых. Его авторская позиция (за исключением самого раннего периода творчества) знаменует весьма характерный и ощу­ти­мый разрыв с традицией символизма. Здесь уже нет ориентации на вне­положные субъекту духовные ценности этико-эстетического порядка (Т. о.), связанные с религией и с искусством.

Лирический субъект поэзии Крученых демонстрирует осуществление классических теоретических положений авангарда: поэт – это самодоста­точный одинокий Игрок, его источник вдохновения – Т. с. в чистом виде, где продуцируется только энергия изменений, а новизна – это единственная ценность существования.

Творящий субъект играет как с собой, так и с миром, он волен делать все, что угодно. Никакие этические мерки к нему не применимы, он занят творчеством как игрой, где правила постоянно меняются им же, а сама игра идет азартно и весело. Он либо смотрит на людей с высоты своего роста как Гулливер на лилипутов, которые для него лишь куклы, марионетки для манипуляций, либо уже пришел к единству субъекта и объекта, образовал фантастический универсум, где границы внешнего мира совмещены с границами внутреннего. Ему уже никто не нужен, он сам и есть – разнообразие и всеединство в одном лице:

На хвосте мотоциклета в кашнэ лейте-

нанта

бьется заржавленный смерти коробок

мотор гонится по шоссе и через клад-

бище

на перекор чугунам и едким пескам

охотясь за моим помятым пиджаком

а я обернусь и привычной рукою

ВЫСЫПЛЮ ВОЯКА В КУЛЕЧЕК!
… Упрямый и нежный как зеленый лук

Из своей перепиленной глотки

построю вам ПОВИВАЛЬНЫЙ ЗАВОД!

На свадьбу ОСТРОКОЖНЫМ кокоткам

строжайше преподнесу свой подвальный

герб,

а сам присяду

и зубной щеткой

буду внимательно

ЧЕЛЮСТИ ВЕРТЕТЬ!

Таким образом, можно выстроить своеобразную эстетическую кон­струкцию, где крайние полярные точки самодостаточной целостности будут занимать соответственно В. Хлебников и А. Крученых, притом что первый – творит в этическом пространстве, т. е. для других, а второй – только в эстетическом и других для него уже не существует; В. Маяковский – занимает сложную промежуточную балансирующую позицию, склоняясь, условно говоря, то к Хлебникову, то к Крученых, и позиция его так и остается подвижной.

Связь с культурной традицией символизма оказалась куда более живучей, чем декларировалось в статьях и манифестах, т. к. стремление авангарда к чуду (т. е. к Т.) не является его собственным изобретением, но, как только это чудо совершается наяву здесь и сейчас посредством игры для себя – здесь можно говорить о линии «разрыва» с символизмом. Фор­мально эту идею можно выразить таким образом: в авангарде происходит замена источника вдохновения и, соответственно, меняется его природа, – Т. о. сменяется Т. с., и на смену мистическим ценностям духа (добро и красота) приходит чистая энергия движения/изменения материи, объявля­емая мистической.

3. Структура творческого акта

Автор в порыве вдохновения – это отправная точка эстетики аван­гарда. Творческий импульс автора должен быть мгновенно проявлен. В связи с вышеизложенным можно говорить о трех уровнях варьирования схемы ТА (соотношение медитации и инструментальности):

3.1. Субъект в состоянии творческой медитации, выражающий переживание средствами собственного тела: «В пределе произведение теряет статус заранее продуманного, организованного объекта – оно стре­мится к статусу незапланированного спонтанного действа или случайного факта, происшествия, события. Далее: меняется и понимание общения между автором и публикой. Произведение-посредник устраняется, уста­навливается непосредственный контакт между обеими общающимися сторонами. … За этим следует и отказ от любых других систем общения, которым свойственно быть посредником (в частности – отказ от слова). Выбираются системы биологически релевантные, неотделимые от отпра­вителя. …Вместо знаковых семиотических с систем общения тут посту­лируются системы энергетические. Такой автор не в состоянии ничего «передавать» другим, – он может либо демонстрировать самого себя, либо просто действовать, манипулировать миром, перестраивать его, отождест­вляться с ним, становиться его “языком”»206.

Этот вариант является идеальным с точки зрения структуры ТА в авангарде: здесь можно говорить о «тождестве» медитации и инструментальности: первичный уровень оформления Т. – на уровне авторской телесности (мимика, жест, движение, звук-междометие). Минимальная дистанция между двумя фазами или их «наложение» («Поэма конца» Василиска Гнедова в молчаливо-жестовом исполнении)207.

3.2. Медитативное переживание оформляется в слове (форма эсте­тическая, художественная, которая должна нести на себе и печать автор­ской телесности. Здесь переход от вдохновения до его материального воплощения должен (3.2.1) свершиться максимально быстро, либо (3.2.2) должен быть подчеркнут сам мучительный процесс «подгонки» и «зазора» между мистическим содержанием и всегда ограничивающей его формой.

Вариант 3.2.1 А. Крученых иллюстрировал примерами из В. Хлеб­никова, Е. Гуро, вариант 3.2.2 – из В. Маяковского и Д. Бурлюка, а свои собственные стихи отнес к обоим разделам208. Это структурное деление, конечно условно, но практически единственным, кто был способен «легко разжать уста и петь» (вариант 3.2.1) был В. Хлебников. Он гениально балансировал на грани создания гармонии и ее разрушения. Лексические и смысловые «ляпсусы», «перепрыгивание» с одного предмета изображения на другой, постоянные сбои метра (тонические стихи чередуются с силлабо-тоническими) уравновешиваются в единстве текста как бесконечного потока авторского Т.:
к А...

И чтоб утроить вещь Ы

Я забавам бросил «кыш»!

Красивым кинул «брысь»!

А смерти крикнул «цыц»!

А боги, что вруны для глаз,

Толпились ночью тополями,

Храмовной стражей тишины.

Вдали ночей таинственная рысь.

Вдруг ногомольно пали ниц

И руку целовали мне, крича:

«Бери, возьми нас для бича,

Плети в суровые ремни».

Суровые, высокие жрецы

Сморкались в руку, лепеча,

Что в новой радостной неволе

Они забудут о престоле.

А я, словами силача,

Их, как трепещущих детей,

Сложил в глубь рыбаря сетей.

И вновь простой, вновь угрюмой,

Стоял с таинственной думой.

Из этих сил сплетется бич,

И там где пир, там будет ничь.

А наверху, меж черных тучек,

Вдруг обозленно, злобно лая,

Мелькнула харя удалая;

То смерть была – проклятый цуцик.

Вязанку за плечи; побрел

Мимо столиц и мимо сел

В свои суровые владения.

И властно исчезали двое – день и я.

Да, как садовники красивейшие сливы,

Рыданий дани принесли вы.
Вариант 3.2.1 характеризуется нарушением баланса ТА – предельное сокращение дистанции между медитацией и инструментальностью, «слипа­ние» ментальной и материальной объективации («воспоминание» о «вос­хождении», по Вяч. Иванову, отсутствует). «Восхождение» также мыслится иначе. Это проживание в «себе-другом».

Вариант 3.2.2 знаменует нарушение баланса между медитацией и инструментальностью во имя медитации. Создание формы представляет собой челночный «колебательный» процесс между ментальной объекти­вацией и материальной объективацией, который в принципе не может быть закончен, т. к. авангардистский мыслеобраз противится «застыванию».

Авангардистская стратегия приводит к отказу от привычной инстру­мен­тальной деятельности художника как деятельности гармонизации мы­слеобраза и его воплощения («кризис мастерства») и, в конечном итоге, к ощутимой деформации и редукции художественной формы, вплоть до полного ее разрушения:
Слезжит рябидии труньга сно –

Коневама усмешки подтишок,

Да замолчите ж нечисти ругты –

Глазами выкрасил подол мозга,

Зверями ястребло пьяны гага –

Сквозь солнце плещется моя нога.
… птичьокмонь

молокослащиьком

уйьмано

футурошноьсвайрено

помазалисердызоь

сладошнослащо

молокосо

2-й год после Смерти.
(В. Гнедов)
Улэ Элэ Ли Оне Кон Си Ан

О нон Кори Ри Коасамби Моена Леж

Сабно Оратр Тулок Коалиби Блесторе

Тиво Орене Алиж
(К. Малевич)
3.3. Проработки стадии инструментальности. Когда речь идет о ма­ни­пулировании с помощью заданных приемов языковой материей, которая в данном случае выступает аналогом материи в ее хаотически-энергети­ческом состоянии, то логика в данном случае другая: стадия инструмен­тальности здесь первая и единственная в творческом акте. К Т. автор стремится и в этом случае, но не с помощью медитации, а с помощью механических формализованных приемов, уже отлаженного инструмента­рия.

У И. Терентьева, кстати, в его «орудиях», т. е. советах по овладению авангардной техникой писания стихов, только часть советов нацелена на манипулятивное экспериментирование с языковой материей, и в данном случае написание стихов ничем не должно отличаться от изготовления каких-либо затейливых предметов (не имеющих практической пользы, но изрядно удивляющих, т. е. выполняющих функцию «остранения»). Здесь еще нет выходов в практику как таковую, автор балансирует между двумя позициями – практической и эстетической209.

И, наконец, совершается переход от деятельности переживания и оформления Т.с. и поисков Т. в языковой материи, к «конструированию Т.» с помощью практической деятельности в социальной области (это уже не авангард как художественное направление и школа, а его заключи­тельная инерционная тенденция, воплотившаяся в социальной практике). Здесь мы сталкиваемся с контаминацией утопических культурных тен­ден­ций романтизма/символизма с таковыми в авангарде (осуществление Т. идеала в его земном – материальном варианте средствами науки и техники). Цивилизация подменяет собой область Духа и претендует на то, чтобы материальный мир стал аналогом Т. Однако Т. не может быть достигнуто с помощью рационально отрефлексированных приемов, и не может быть до конца явлено и материализовано в фиксированных формах.

«Хаотическое и случайное» как цель и средство организации деятельности уступает место откровенно прагматической целенаправ­лен­ности – подгонке внешней реальности под сконструированные утопические модели (концепция «нового» мира и «нового» человека): «авангард субъ­ективно замешан на уверенности в беспредельных возможностях переде­лать мир и искусство... Малевич развивал идеи о коренной переделке мира, что он мечтал не только о переделке того, что мы зовем материальной культурой, но и верил в возможность переделать самого человека, его природу...»210.

В авангарде наблюдается «разлом» гармонического баланса инстру­ментальности и медитативности классической структуры ТА, с акценти­ровкой либо фазы медитативности, либо фазы инструментальности, что неминуемо ведет к выходу за рамки искусства – либо в область духовной эзотерической практики (что бывало достаточно редко)211, либо в область цивилизационных практик (преклонение авангардистов перед достижени­ями науки и техники, участие в политической жизни страны в послереволю­ционную эпоху, воплощение в жизнь социальной утопии «нового челове­ка»).
4. Формообразование

Авангард декларирует свою телесность как проявление Т. Отсюда – педалирование визуализации и театрализации своего творчества. Демон­стра­ция себя особенна важна, словесная форма есть продолжение теле­сной. Совершенно естественно, что авангардисты стремились к демон­страции себя как формы, нужно было подать себя как наглядный объект «иного», отсюда – акцент на внешнюю репрезентацию – выставки, кон­церты, турне. Эта же логика определяет и сопряжение звука и графического изображения, литературы и пластических искусств212.

Здесь акцентируется установка на спонтанность и непредсказуемость формы-действа, короткое время «жизни» этой формы, ее постоянная вариа­тивность, импровизационность, большая динамичность, по сравнению с собственно письменным творчеством.

Произведение должно быть услышанным и увиденным как часть ав­тор­ского «я» и сразу же должно быть воспринятым – не столько читателем, сколько слушателем и/или зрителем, чтобы ни одна капля «драгоценной влаги» инобытия не была разлита напрасно, и заумь (окказиональная, деформированная форма) представлялась наиболее адекватной: «Заумь – самое краткое искусство, как по длительности пути от восприятия к воспроизведению, так и по своей форме, например: Кубоа (Гамсун), Хо-бо-ро и др.». Заумь – самая динамичная форма: «От смысла слово сокраща­ется, корчится, каменеет, заумь же – дикая, пламенная, взрывная (дикий рай, огненные языки, пылающий уголь)»213 и самая действенная по своему напряжению, требующая активизации сознания адресата и его мгновенной реакции. По принципам этой же логики построена графическая форма в авангарде – наглядность деформированной формы, несущей в себе прово­ка­тивный заряд (например, намеренное разрушение структуры текста или оформления книги – обойная бумага в «Садке Судей 2» и проч.). Но исходной точкой отсчета здесь является все то же авторское тело – не только говорящее и пишущее, но и как произведение искусства само по себе. Это «произведение» могло быть «спонтанным» – молчащий В. Гне­дов, показывающий «Поэму конца», делая один и тот же жест, но каждый раз – по-иному, или же намеренно «сконструированным» (определенный облик и поведение), например, раскрашенным особым образом: «Наша раскраска – первая речь, нашедшая неведомые истины. Мы связываем созерцание с действием и кидаемся в толпу. …мы принесли не бывшее: в оранжерее взошли неожиданные цветы и дразнятся. Горожане издавна розовят ногти, подводят глаза, красят губы, щеки, волоса – но все подра­жают земле. Нам же нет дела до земли, созидателям, наши линии и краски возникли с нами. ...Татуировка не занимает нас. Татуируются раз навсегда. Мы же раскрашиваемся на час и измена переживаний зовет измену раскраски, как картина пожирает картину, как за окном автомобиля мелькают внедряясь друг в друга витрины – наше лицо. ...Мы раскраши­ваемся – ибо чистое лицо противно, ибо хотим глашатайствовать о неведомом, перестраиваем жизнь и несем на верховья бытия умноженную душу человека»214.

Форма в авангарде должна перешагнуть границы искусства и разрушить границу между культурой и бытием, являя миру иное бытие: «Человек-форма такой же знак, как нота, буква, и только. Он ударяет внутри себя, и каждый удар летит в мир.

Поэт слушает только свои удары и новыми словообразованиями говорит миру, эти слова никогда не понять разуму, ибо они не его, это слова поэзии поэта. ...Самое высшее считаю моменты служения духа и поэта, говор без слов, когда через рот бегут безумные слова; безумные ни умом, ни разумом непостигаемы»215.

Что касается материала, то для авангарда характерен изоморфизм звука/слова и первичной, нехудожественной реальности, здесь наблюдается отказ от привычных конвенций искусства. Творящий субъект – это всегда воплощение в звуке/слове (звучащая плоть – материал и форма всегда изоморфны авторской телесности)216, продолжение его Т. «я», он создает и новую форму, которая указывает на новую, Т. реальность. Языковая игра В. Хлебникова в его пьесах порождает особую реальность, развертываю­щуюся по мере чтения текста каждый раз заново: «в “Маркизе Дэзес”, где посылают за вином “Сен-Рафаэль” и на сцене является Рафаэль Санцио, причем это превращение вина в художника ставится в вину слуге»217.

Если же выдерживать логику авангардистского формообразования до конца, то парадокс ее заключается в следующем: поток/взрыв Т. не мо­жет быть оформлен в принципе, так как он противится застыванию, здесь формообразование мыслится как взрыв, порождающий новую взрывающу­юся форму (цепная реакция).

Автор в момент творческого переживания – подобен вулкану, кото­рый постоянно меняет собственную форму в результате своей деятельности («движущаяся церковь» по выражению К. Малевича). Противоречивость идеи воплощения динамического идеала в форме авторского тела выраже­на в стремлении осуществить ее в виде живого памятника:
Я – сорвавшийся с петли –

буду радовать вас еще триста кручных лет!

при жизни – мраморный и бессмертный,

за мной не угонится ни один хлопающий

могилой мотоциклет!

Я живу по бесконечной инерции

как каждый в рассеянности свалившийся

с носа луны

остановить не могу своего парадного

шествия

со мной судьба и все магазины

обручены!
(А. Крученых)
НОС

струня гОлое гОрло

я

как памятник Трезвый

Публично сплю

с верхнего голода

Мистер Мiр

начал меня ИМИТИРОВАТЬ

За ним все летят

потерентьиться

И

затерентеть

Я не Ягений

Только

Президент Флюидов

Сегодня в парламенте 300 новых поэтов Признаны

За то что у них

Мой НОС

И моя ГОЛОВИЗНА
(И. Терентьев)
Комитрагический моей души вой

Разливен будто на Каме пикник

Долго ли буду стоять я – Живой

Из ядреного мяса Памятник.
Пожалуйста –

Громче смотрите

Во все колокола и глаза –

Это я – ваш покоритель

(Пожал к уста)

Воспевающий жизни против и за.

А вы – эй публика – только

Капут

Пригвождали на чугунные памятники.

Сегодня иное – Живой гляжу на толпу –

Я нарочно приехал с Каменки.
... Пора возносить песнебойцов

При жизни на пьедестал –

Пускай таланты еще утроятся

Чтобы каждый чудом стал.
(В. Каменский)
У А. Крученых есть стихотворение с характерным названием «Памятник», где идея увековечивания великих мира сего в статичном материале пародийно обыграна:
уткнувши голову в лохань

я думал: кто умрет прекрасней?

не надо мне цветочных бань

и потолке зари чуть гаснущей
про всех забудет человечество

придя в будетлянские страны

лишь мне за мое молодечество

поставят памятник странный:
не будет видно головы

ни выражения предсмертного блаженства

не даже рук – увы! –

а лишь на полушариях коленца...
Динамика формы в художественном материале проявляется в посто­янных сдвигах на всех уровнях (ритмическом, фоническом, лексическом, синтаксическом, семантическом и т. д.), что характерно для авангарда в целом218, но образцовым примером здесь всегда будет В. Хлебников с его текстами как бесконечным единым гениальным черновиком: «Перед нами чистая поэтическая энергия, стиховая лава. ...Хлебникова местами так же нельзя читать, как нельзя слушать позднего Баха или смотреть на сцене вторую часть “Фауста” Гете. Они преступили границы своего искусства, но их привела к этому безмерность вдохновения»219.
5. Моделирование адресата

В «чистом» авангарде демонстрируется герметичный текст, где шифр неизвестен и его нужно выработать, или же декларируется принципиальная невозможность дешифровки, – здесь нет привычного механизма трансля­ции знаний и чувств. Мир авангардиста – бессубъектен, ибо только он – субъект220. И потому эксплицированные в тексте обращения к читателю – негативные или снисходительные, либо читатель вообще игнорируется, т. к. люди сливаются в единую субстанцию, подлежащую преобразованию, чтобы стать новым миром, имя которому – Автор. Разгадывая загадку предложенного текста, читатель неминуемо становится единственным автором этого произведения. В результате считывания «заумной» формы, где все «скользит», адресат получает свой вариант Т. реальности, которая не может быть равна авторской. Эстетическая коммуникация в авангарде была уже охарактеризована как стратегия, где одно сознание альтерна­тивно другому (либо автор, либо адресат)221. Хотелось бы добавить следу­ющее: статусом признанного существования обладает только сознание Автора – того, кто написал произведение и того – другого, кто прочитал и дешифровал его, создав тем самым свое произведение. Читатель должен неминуемо стать автором или же – он не существует как субъект. Автор постоянно акцентирует свою уникальную позицию единственного творца:
А вы

ноктюрн сыграть

могли бы

на флейте водосточных труб?
(В. Маяковский)
Но я неподвижен! я вечен.

И около оси миров, где кружится мир

Бойтесь быть злыми ко мне,

Шемякой судьей моей мысли.

Пусть я не рев, а <полуночный свист еле слышный,

невыносимых уху комет.>
(В. Хлебников)
А. Крученых с точки зрения его логики и читатель уже не нужен, ибо он уже сам стал олицетворением Игрока, играющего с самим собой как всеединством и разнообразием в одном лице.
Музка.
Чисто по женски нежно и ласковО

она убеждает, что я талант

Что меня по меню положат на стол

И будут все как лучший ужин захлебываясь

лакать

Ватага изысканных жевак

Набросится на мою телячью ножку

Кину им пачку улыбок золотых рыбок

Будут пораженные плясать до утра бряцая

воистину ложками

Запивая ликером моей цветущей рубахи;

Где на подтяжках висит красного дерева

диван

И стану в угол и буду от восхищения и

благодарности плакать

а за мною

ВЕСЬ КАФЕ-РЕСТОРАН...
Адресат для авангардиста – объект для самоутверждения и объект этот входит в авангардистское «произведение», являясь его продолжением, – желанная реакция шока, «преобразующая» сознание адресата, запрограм­ми­рована автором. Диалога с другими – не-творцами не может быть по определению: «изобретатели в полном сознании своей особой породы, других нравов и особого посольства отделяются от приобретателей в независимое государство времени (лишенное пространства) и ставят ме­жду собой и ими железные прутья»222. Исключительность позиции автора-авангардиста не затушевывает периодически мелькающее в статьях слово «мы»: «Мы презираем славу; нам известны чувства, не жившие до нас. Мы новые люди новой жизни»223. Это «мы» – всегда субститут «я».

Но потенциально реакция «отталкивания» может привести к сдвигу чужого сознания и адресату откроется «иное». Принцип авангардистской неориторики – не убеждать и не услаждать адресата, а показать ему ригид­ность и ограниченность его сознания путем откровенного нарушения его эстетических ожиданий, путем нарушения тождественности этого соз­нания. В авангардистском тексте всегда нарушаются эстетические и эти­ческие ожидания адресата: «Поэзия – истрепанная девка, а красота – кощун­ст­венная дрянь»; «А с неба смотрела какая-то дрянь, величественно, как Лев Толстой» и т. д. Постоянный «сдвиг» на всех уровнях текста должен привести к отторжению – или «сдвигу» чужого сознания.

Если попытаться облечь в слова информацию, которую авангардист передает в результате краткого, парадоксального и напряженного диалога адресату, то это весть о мировом хаосе и о себе – единственном Перво­творце.


Глава пятая
За границами слова:

креативная стратегия раннего русского модернизма

как глобализация творчества
Создание формы всегда так или иначе связано с представлением о ее идеальном воплощении (понятие идеала здесь не обязательно коррелирует с представлениям о гармонии). Конкретное произведение – это результат творческого процесса, где иррациональное рационализируется лишь до из­ве­стной степени. Идеал (идеальная форма) – продукт чистой рационали­зации и рефлексии и связан с представлениями о функциях искусства, о взаимосвязях искусства и эмпирической реальности.

В модернизме идеальная форма предстает как сверхсловесное образо­ва­ние: в символизме и авангарде – это особые формы самого бытия (о различиях чуть ниже); в декадансе и акмеизме, на первый взгляд, нет столь явных деклараций о выходе за рамки словесного материала, но есть ярко выраженная тенденция его «преодоления» – слово должно стать чем-то большим/иным, нежели условным знаком вторичной реальности (в дека­дансе слово должно предельно «развоплотиться», «дематериализоваться»; в акмеизме – предельно «уплотниться», «овеществиться», приблизиться к материалу пластических искусств). Искусство стремится преодолеть свою условную, конвенциональную природу. В этом отношении модернизм на­следует традиции романтизма. И. П. Смирнов писал, что в романтизме наблюдается субъективное преодоление материала художественной конст­рукции («мысль изреченная есть ложь»); а по отношению к внелитератур­ному ряду наблюдается тенденция к экспансии искусства224.

Традиционно автор считал свою цель достигнутой, если ему удалось адекватно отразить свой порыв вдохновения в классически отточенной форме, тем самым он уже выполнял благие задачи внесения гармонии в жизнь. В общественном же сознании многие века существует мысль об исправлении человечества с помощью искусства, как с этических, так и с эстетических позиций. Искусству еще с аристотелевских времен надлежало выполнять функции исправления реальности как изначально несовершен­ной данности (в «Поэтике» Аристотеля основной акцент сделан на воспита­тельно-дидактических и познавательных фунциях искусства, и эта идея просуществовала многие века. После «Критики способности суждения» И. Канта все более утверждается мысль о неутилитарном характере художест­вен­ного творчества как с точки зрения рецепции, так и креативности). Однако такой взгляд не снимал с повестки дня вопросов о соотношении реальности и искусства.

В классицизме наблюдается четкая граница между жизнью и ис­кусством, искусство демонстрирует образцы порядка, внося ordos в жиз­ненный хаос225. Акцентируется конвенциональная природа творений худож­ника (необходимость следовать правилам). Классицистическое искус­ство противостоит действительности как форма противостоит неоформлен­ному.

В романтизме намечается попытка снять эту оппозицию – за счет того, что материалом, подлежащим оформлению, должны стать не услов­ные знаки, а «вещество самой жизни». Этот «поворот к действительности», которая должна эстетизироваться в определенных целях, стал возможен в связи с тем, что изменились взгляды на природу художественного произве­дения: в классицизме подразумевалось, что произведение (эстетический объект) – это то, что воплощено в материале (текст), в романтизме – произведение сначала выстраивается как ментальный мыслеобраз автора, а затем уже получает «материальную» оболочку226. Произошел поворот от понимания искусства как ремесла – к искусству как высокой медитации, где автор – не мастер, копирующий образцы, а творец того, чего не было прежде (понятие гения)227.

Центральным содержанием искусства романтизма стало Т. – мисти­ческое «невыразимое», «чудесное и иное», всегда изменчивое, неуловимое. Но если под идеалом понимать адекватно оформленное Т., то материалом в данном случае не может быть то, что фиксирует, – даже слово, уподо­бившееся звуку как единице музыки, – лишь вечно изменчивая материя могла стать адекватным материалом. Автор – в порыве вдохновения и состоянии творческого транса – и был примером такой идеальной формы.

В русском модернизме и авангарде эта тенденция к преодолению словесного материала «в погоне за Т.» стала еще более отчетливой.

Символисты и авангардисты прямо заявили о внесловесном творче­стве как о пределе творческой деятельности. В символизме цели искусства провозглашались как превосходящие рамки самого искусства: «Искусство есть временная мера: – это тактический прием в борьбе человечества с роком»228; «символизм подчеркивает примат творчества над познанием, воз­можность в художественном творчестве преображать образы действи­тель­ности... они <символисты> провозглашали целью искусства перевос­соз­дание личности; и далее, они провозглашали творчество более совер­шен­ных форм жизни...»229; «Религиозный смысл искусства эзотеричен; содержа­ние искусства здесь – содержание преображенной жизни. К такой жизни искусство зовет»230.

На первый взгляд, символизм декларирует возврат к задачам средне­ве­кового искусства, основной целью которого было служение рели­гиоз­ным идеалам. Однако Вяч. Иванов настаивает на большей роли художника символизма, нежели художника средневековья, провозглашая принцип теургии вслед за В. С. Соловьевым: «не только религиозная идея будет владеть ими <художниками будущего>, но они сами будут владеть ею и сознательно управлять ее земными воплощениями»231. А. Белый ту же мысль формулировал следующим образом: «В символизме реальная связь за пре­делами видимости. В тот момент, когда мы сумеем подчинить себе окру­жающий мир переживанием так, чтобы течение видимости не вреза­лось в нашу душу негармонично, а наоборот, в тот момент, когда душа претво­ряла бы видимость по образу и подобию своему, совершилось бы победа над роком»232.

В русле христианской традиции рассматривал религиозные функции искусства Л. Н. Толстой в своей известной статье «Что такое искусство?» (1898 г.). Нужно заметить, что Л. Н. Толстой, сам того не желая, все же оказался своеобразным предтечей символистов в их понимании искусства как формы единения людей. Но между позициями Л. Н. Толстого и симво­листов есть существенные различия. Индивидуальность художника не играла никакой роли в концепции Л. Н. Толстого, роль автора сводилась к роли посредника при передаче определенного чувства (в идеале – религиозного): «Искусство не есть, как это говорят метафизики, проявле­ние какой-то таинственной идеи, красоты, Бога; ... а есть необходимое для жизни и для движения к благу отдельного человека и человечества средство (курсив наш – Е. Т.) общения людей, соединяющее их в одних и тех же чувствах»233. В теории Л. Н. Толстого искусство было подчинено религии234 и единственной ценностью по мнению писателя могло быть добро, а красота не могла быть критерием истинного искусства, так как служила лишь наслаждению.

В теории символизма искусство не было подчинено религии, а само превращалось в форму религиозной практики. Автор состязался с Богом в своих творческих порывах, а красота у символистов, хотя и сохранила в качестве основных критериев классические понятия меры и гармонии, уже являла свой новый лик не в застывших образцах, а в тайнах метаморфозы. Красота и добро существовали как пара взаимопревращающихся катего­рий: «художественное творчество, расширяясь, неминуемо ведет к преоб­ражению личности; Заратустра, Будда, Христос столько же художники жизни, сколько и ее законодатели; этика у них переходит в эстетику и обратно. ...последняя цель искусства – пересоздание жизни... в искусстве скрыта непроизвольно религиозная сущность»235.

У Л. Н. Толстого главная цель жизни – добро, а искусство лишь одно из средств его достижения (искусство оценивается с чисто этических пози­ций). Символисты далеки и от чистого этического подхода, и от утвер­ждения самоцельности искусства (замыкания в эстетическом пространстве), и тем более от наивного утилитаризма (искусство должно быть полезным): «“искусство для искусства” – лозунг нелепый в литературе. Практически этот лозунг целесообразен, отрицая слишком близкие, не ценные цели литературы. Цель творчества убегает тут за горизонт любой идеологии, любой морали, любой мистической схемы. И оттого-то кажется, что ис­кусства – только ряд средств (т. е. технических приемов), где цель отсут­ствует; Кант попался на удочку этого обмана, определяя искусство “целесообразностью без цели”. Все же он оказал искусству большую услугу, устраивая демонстрацию наивным утилитаристам... смысл литера­туры, будучи извне формален, религиозен изнутри»236.

Искусство в своих привычных формах исчезнет и люди станут своими собственными художественными формами237, бытие станет творче­ст­вом как таковым, где свершится Преображение. Вот тот идеал твор­чества, где форма динамична и адекватна содержанию, т. е. Т. Идеал в символизме не мог быть представлен как некая статическая точка, процесс его формообразования мыслился только в динамике, которой нет предела.

Идеал в авангарде – это в конечном итоге творящий субъект как принципиально иное бытие. В этом случае формообразование принимает масштабы глобальной утопии. Повлиять на внешнюю реальность макси­маль­ным образом можно только одним способом – вытеснив ее собою, подменив реальностью своего «Я» как единственно сущего. Внешний мир для авангардиста существует лишь для его изменения/уничтожения в его привычных формах: «Авангард, стремящийся к созданию принципиаль­ного “иного” мира и “нового” человека, вступает в программный кон­фликт с бытием»238.

Авангард доходит до последней ступени действенности искусства – ценой его разрушения. Идеи о действенности искусства изначально носили утилитарный характер (дидактически-воспитательная функция искусства, описанная Аристотелем в «Поэтике»). У романтиков актуализировалась магическая функция искусства: «Идеал романтиков – Орфей из древнего мифа, он пел и играл, и под музыку его сдвигались камни, строились города, сады расцветали, – так объясняли купцы в романе Новалиса юному Офтердингену, что такое поэзия»239. В символизме также подразумевалось, что слово обладает магическими функциями, и ранний авангард продол­жил эту традицию. Только бесконечный процесс совершенствования заме­ня­ет­ся мгновенным взрывом.

В символизме Т. понималось с позиций красоты, гармонии, блага, любви и виделось в формах неведомой доселе просветленной материи, где доминировал дух. В авангарде Т. понималось как чистая энергия, трактуе­мая в мистическом смысле, где не было места гармоническому синтезу этического и эстетического. Этическая составляющая исчезала, а эстети­ческая теряла равновесные контуры. Т. в авангарде являлось только в телесно-материальных формах и должно было свершаться здесь и сейчас, в настоящем=будущем времени, а не в неопределенном внеисторическом будущем символизма.

Преображение в авангарде – это глобальная проекция субъекта. В символизме – все едины и богоподобны в Духе, в авангарде – все суть размноженная проекция Автора в его инобытии как потоке изменений (Другого не существует). Преображение (чудо) в авангарде – это глобали­зация медитации субъекта, моментально обретающей материальную форму (в слове или в жесте), медитация равная инструментальности, неминуемо выходящей за рамки художественности. В авангарде переживание инобы­тия мыслится настолько сильным, что это должно привести к бесконечному гиперболическому изменению переживающего субъекта, его превращению в универсум. В отличие от символизма, преображение мыслится не как бесконечный процесс творчества, цель которого – Т. бытие, а мгновенное творческое действие субъекта.

Автор жаждал самовыражения и самоутверждения себя как “иного” так же страстно, как и влияния на внешний мир – превратить его в Великого себя. Здесь творческое напряжение (медитация) должно было быть настолько велико, что инструментальность должна быть прямо пропорциональна этому напряжению. Акт спонтанной инструменталь­ности подразумевает органичное перерастание границ авторского тела и художественного материала, бесконечное расширение их. Расширение/пре­об­ра­жение сознания должно быть изоморфно расширению/преображению телесности/материи. Бытие как глобализация творчества – формотворче­ство не в духе всеобщей гармонии, а в духе небывалой новизны, – вот задача авангарда.

Что касается декаданса, то его приверженцы не заявляли столь отчетливо, как символисты, программу «жизнетворчества», хотя отдельные упоминания были, а чаще демонстрировали особые стратегии поведения, не теоретизируя по этому поводу.

В декадансе основная цель автора заключалась в создании изменен­ного субъективного ментального бытия («вне материи») – вырастить сво­его трансцендентного двойника, непрерывно меняющего обличья (быть «всем и кем угодно»), встретиться с «иным» в самом себе. По этому поводу В. Я. Брюсов писал о «новом» человеке, когда рецензировал книгу Баль­мон­та «Будем как солнце»: «Да, путь еще далек. Еще не скоро осуществится то, в чем ныне дается нам обетование. Еще опять замрут и засохнут ожив­шие было в нас цветы мистического созерцания. Еще не раз человечество вернется всеми помыслами к ближайшему, к земному... Бальмонт прежде всего “новый человек”; в нем новая душа, новые страсти, идеалы, чаянья... Он живет отчасти уже той “удесятиренной жизнью”, о которой мечтал другой современный поэт. И именно эта новая жизнь делает Бальмонта поэтом нового искусства»240.

Главное в декадансе – это растворить границы эмпирического «я», разрушить его тождество: «Нигде мистическая сторона мира не открыва­ется так явно, как в любви. ...исчезает различие между я и не я, между ты и он. Любовь – это крайний предел нашего бытия и начало нового, мост из золотых звезд, по которому человек переходит к тому, что уже “не человек” или даже – еще “не человек”, к Богу или зверю. Любовь дает, хотя на мгновение, возможность вырваться из условий своего бытия, вздохнуть воздухом иного небосклона, слить все чувства, всю мысль, всю жизнь, весь мир в одном порыве»241.

Фантом измененного сознания как чудесное укрытие от природного и социального детерминизма – это предел, к которому следовало стремиться. В этом случае художественная форма – лишь внешний способ обнаружения особого состояния, лишь слабая рябь на поверхности таинственного моря, где на дне проходит загадочная жизнь неведомых существ. Предельное уединение и пролонгирование состояния «погони за экстазами», где искус­ство фиксирует эти состояния, а поэтическая форма указывает на «иные миры», овладевшие автором, – это иллюзорная программа субъективной победы над временем как главным свойством материи, природного бытия. Декадент стремится к остановке времени в творческом акте, обостренно переживая ужас смерти и тления: «Ах, я повилики веточка тонкая в миг увядания» (Н. Львова) – самый типичный пример подобного мироощуще­ния. Неумолимому движению времени, которое декадент переживал как личный Апокалипсис, автор мог противопоставить только свое сознание, способное создавать «сады Семирамиды». Состояние декадента подобно состоянию узника перед неминуемой казнью, но он способен пережить мгновение как целую жизнь.

Словесная форма, фиксирующая факт погружения в «иное», должна была создавать иллюзию нематериального мира и иллюзию его вневремен­ного существования.

Цель автора – умножить опыт переживания неведомого «сна наяву» и продлить этот «сон» как можно дольше (максимизация трансцендентного субъективного как самоцель, «взращивание» «себя – иного»). И «жизне­твор­чество» свелось к творчеству в результате деструкции – внешней и внутренней, с ограниченным потенциалом и предсказуемым тупиковым финалом.

Акмеисты, казалось бы, полностью сосредоточенные на проблемах искусства как такового, не выпячивают с такой откровенностью жизне­твор­ческие установки, но для них искусство приравнено к самой жизни, а значит, художественное творчество неизбежно оборачивается «жизнетвор­чеством».

Символисты не могли осознать в то время специфику такой эстети­ческой стратегии. Г. И. Чулков, который не был одинок в своем мнении242, писал о том, что акмеисты в искусстве видят не путь, а цель и «страшатся дойти до конца, до последней бездны», до того «предельного опыта», который рождает чувство обладания тайной бытия (ср. также: «Акмеизм – это страх перед задачами, которые ставит себе символизм, – более того, – это страх смерти»)243.

Однако этот страх, если он и существовал, был преодолен. Акмеисты, пусть безотчетно, влеклись к практическому осуществлению символистских лозунгов силами искусства. Залог и условие бессмертия – сама смерть («...earthly death is actually the condition of eternal life»244), но победа над тлением, разрушением и забвением совершается здесь и сейчас в каждом акте формотворчества, который утверждает прочность и незыблемость художественного материала: «Mandel'shtam paints an image of a universal city-culture in which everything has been preserved forever as architecture and statuary»245.

Акмеисты во многом повторяли символистскую концепцию автор­ского поведения, хотя и в модифицированном виде: они не претендовали на то, чтобы подобно Богу, творить новое просветленное бытие, но они хотели найти свое место в Великой Культуре, т. е., в конечном итоге, здесь, на земле, оставить на века знак своего вдохновенного присутствия – они хотели бессмертия, доступного смертным.

Связь субъекта и объекта воплотилась в материальных знаках вещественной культуры. В акмеизме произведение – субстрат Т. – это метонимический материальный знак, представленный как потенциальная целостность, где отразилась бытийственность субъекта: «Любите существо­вание вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя – вот высшая заповедь акмеизма»246.

Хронотопические параметры осуществления идеала были также различны: в символизме наличествовало бесконечное вне-историческое будущее; в акмеизме – настоящее, где «просвечивало» «спрессованное» прошлое – ретроспективный пансихронизм: «Мандельштам, опираясь на Анри Бергсона, отвергает подчинение явлений «закону временной последовательности» – они сосуществуют «в порядке их пространственной протяженности», образуя «как бы веер, створки которого можно развер­нуть во времени, но в то же время он поддается умопостигаемому сверты­ванию»247. Словесный материал в акмеизме стремится к преодолению своей «нематериальной» природы (стих, приравненный Теофилем Готье к мра­мору и металлу). Т. изначально явлено в лучших образцах культуры, аккумулировано в них.

Идеал строился и как следование образцам, и как акт свободной воли («приращение» как слияние с «целым» культуры). Автор запечатлевает свое присутствие в материале, оставляя зримый знак на века: «На стекла вечно­сти уже легло мое дыхание, мое тепло» (О. Мандельштам). В акмеизме явственно прочитывается желание войти в чудесные дворцы и руины про­шлого, освященные веками, и найти там для себя место:
Я получил прекрасное наследство –

Чужих певцов блуждающие сны…
(О. Мандельштам ).

Основная цель акмеистов заключалась не в преумножении произве­дений искусства как таковых, а в упрочении пространства культуры – «отпечаток» в плотном материале авторского вдохновения знаменовал разрастание этого пространства, бессмертие творящего субъекта обеспечи­валось за счет слияния с целым культуры. Победа над смертью в акмеизме мыслится как победа пространства над временем (разрастание поля культуры за счет ее артефактов, выполненных из «нетленного» материала).

Можно заключить, что прагматические интенции всего раннего русского модернизма, включая авангард, сводятся к совершенствова­нию/изменению человека и мира, другими словами – к борьбе против данности – судьбы, природы, наконец, смерти. Творчество как постоянное изменение, творчество как бессмертие, неминуемо выходящее за рамки художественной формы, – вот тот лозунг, который объединяет все указан­ные школы, хотя пути его исполнения различались. Симво­листы отрефлек­сировали тенденцию смены традиционных конвенций искусства: «Искус­ство жить есть искусство продлить творческий момент жизни в бесконеч­ности времен, в бесконечности пространств; здесь искусство есть уже созидание личного бессмертия, т. е. религия»248.

Н. Бердяев, современник эпохи символизма, одним из первых (в 1916 г.) почувствовал и отразил противоречие между заданием и воплощением в творчестве как основной кризис и даже трагедию искусства рубежа веков: «В новом символизме творчество перерастает себя, творчество рвется не к ценностям культуры, а к новому бытию. Символизм есть жажда освобож­дения от символизма через осознание символической природы искусства. Символизм есть кризис культурного искусства, кризис всякой серединной культуры. ... Ныне ставится глубоко революционный вопрос о невозмож­но­сти уже искусства как культурной ценности. Творческий художествен­ный акт переливается из культуры в бытие. Символизм есть уже неудов­летво­ренность культурой, нежелание остаться в культуре, путь к бытию»249.

Бытие здесь – это не жизнь как таковая, с ее каждодневной рутиной, это – иная реальность, преображенная творчеством. Стремление к идеалу, т. е. наиболее адекватному выполнению задания («эйдос»), привело к отка­зу от художественного материала, бессильному воплотить уже не только «мысль» в тютчевской формулировке, но – самое главное – состояние инобытия художника как отражение Т. в целом.

Еще в период романтизма возникают две параллельно развиваю­щиеся тенденции в этом отношении: усовершенствовать мир с помощью искусства как идеала добра и красоты и – превратить саму жизнь в искусство. Таким образом, потенциально возникают две модели взаимо­отношения искусства и первичной реальности; это модель синтеза искусст­ва и реальности и модель замещения/вытеснения искусством реальности.

Символизм продемонстрировал разработку первой модели («син­тез»), а остальные школы – декаданс, акмеизм, авангард, каждая по-своему разрабатывала вторую модель.

В символизме мы наблюдаем гармонизирующий синтез искусства и реальности, который должен привести к «Преображению Вселенной». В декадансе и акмеизме искусство признается единственной и первичной реальностью, с той лишь разницей, что в декадансе субъект сам является этой истинной реальностью, а в акмеизме функционируют субъектно-объ­ектные связи: автор включается в «целое» искусства. По отношению к первичной реальности автор-декадент выстраивает себя в искусстве по принципу модели замещения, укрывшись в своих виртуальных мирах. Декадент уединяется, пытаясь скрыться от природного детерминизма, от законов материальной жизни, субъективно переживая это состояние транса как выход за рамки законов материи (где основной закон – разрушение и исчезновение). Акмеист не стремится скрыться от материального мира, так как его реальность не имеет первичных – природных черт, его реальность – это реальность культуры, в которой нужно найти свое место (тленной природной материи акмеист противопоставил «нетленную» материю искусства).

В авангарде наблюдается отчетливая тенденция к гиперболическому «разрастанию» субъекта – микрокосмос как макрокосмос («вытеснение» объекта субъектом как вариант «замещения»). И в декадансе, и в авангарде мы наблюдаем крайнюю субъективность: декадент отказывается от объек­тивного материального, природного мира ради субъективного духовно-идеального Т. существования, которое облекается в оболочку искусства, а авангардист отказывается от объективного мира как данности и природы, и культуры – его субъективное инобытие направлено не на «сжатие» (как в декадансе), а на «разрастание-взрыв», и творческий субъект здесь знаме­нует собой особую – новую «природу», объявляя ее новой культурой.

При исследовании моделей взаимоотношения искусства и жизни, мы сталкиваемся с необходимостью анализа функционирования и трансфор­мации таких бинарных оппозиций, как: материя/дух, природа/культура, субъект/объект.

В романтизме дуальность материи и духа понимается таким образом, что материя – это «оболочка» духа, сосуд, в котором мерцает огонь. Т. проявлено и в природе, как творении Бога, и в культуре – творении человека, в результате божественного откровения. Символизм продолжает традиции романтизма – понятие дуальности не исчезает, хотя ее предстоит преодолеть. Символизм предлагает программу творчества как процесс бесконечного восхождения к идеалу, где в результате деятельности худож­ника материя «просветлится» духом, природа усовершенствуется с помо­щью культуры, а субъект воссоединится с «целым» объекта – и человек, и внешний мир будут гармоничны в своем единстве.

В декадансе манифестируется непримиримое противопоставление материи и духа; автор элиминирует материю на уровне субъективных переживаний; культура в его лице противостоит природе; субъект элими­нирует объект, замещая его собой. Субъект узурпирует способности к трансцендированию.

В акмеизме мы наблюдаем снятие напряжения между материей и духом – материя (т. е. материя культуры, а не природы как хаоса и деструкции) «спаяна» с духом, им уже просветлена; субъект стремится к единству с объектом, т.к. объект и есть культура.

Акмеистическая тенденция снятия оппозиции материи и духа, где материи придается столь большое значение, в авангарде получит свое развитие: дух элиминируется; субъект элиминирует объект – внешний мир – как в культурных, так и в природных формах, замещая его собой. Узурпация способностей к трансцендированию, уже отмеченная нами в декадансе, в авангарде достигает глобальных масштабов.

Трансцендентное традиционно понималось как сфера Духа, и такое понимание сохранялось в декадансе, в символизме, в акмеизме, но в авангарде произошел знаменательный скачок, подготовленный акмеисти­ческой концепцией спаянности материи и духа, – в авангарде именно материя, – в своих природных проявлениях (прежде всего, на уровне субъекта) объявляется источником трансцендентного.

Теперь проиллюстрируем все вышесказанное в сжатом формульном виде.

В символизме взаимодействие субъекта и внешнего мира в процессе творческой деятельности можно выразить в формуле: S->ТO->S’->P->O’, где S – эмпирический субъект, S’ – творческий субъект в состоянии трансцендирования, P – произведение, ТO – трансцендентное объективное, O’ – преображенный мир, трансцендентное бытие. Грядущее преображение – это бесконечный процесс совершенствования.

В авангарде эта формула приобретает вид: S=S’=P=O’, где субъект изначально выступает в качестве трансценденции и нового мира в единстве разнообразия и целостности, а произведение изоморфно как авторской Т. телесности, так и новой реальности бытия. Бесконечный процесс заменя­ется мгновенным взрывом.

В декадансе: S->S’=P=O’, где S не равно S’, (эмпирический субъект не равен себе трансцендирующему), а О’ – (субъективно) нематериален. В акмеизме: S->ТO->S’=P=O’. Каждый творческий акт в акмеизме есть по­рождение произведения в материале как порождение иного бытия, где запе­чатлено навечно эмоциональное присутствие автора. Длительная про­цес­суальность как необходимое условие достижения идеала свойст­венна только символизму.

Задачу осуществления идеала хотелось решить как можно быстрее и вкусить желанных плодов здесь и сейчас. Исключением опять же здесь был символизм. В этой связи с точки зрения временной перспективы из четырех интересующих нас школ, три из них (декаданс, акмеизм, авангард), опира­ют­ся на двухмерную структуру целеполагания (должное, желанное/дан­ное), символизм же опирается на триаду (должное – данное – преображенное (тезис – антитезис – синтез). В символизме осуществление идеала не может быть сведено к мгновенно или достаточно быстро осуществимому деянию. Это усложнение структуры объяснялось сменой направления эстетического вектора (искусство как необходимое условие бесконечного совершенство­ва­ния мира).

Символизм имеет точки соприкосновения с авангардом, так как и тот, и другой в своем видении идеала выходят за пределы словесного материала уже в процессе оформления Т. и нацелены в будущее. Разница в том, что в символизме это будущее далекое, внеисторическое, в авангарде – и далекое, и близкое, совмещенное с настоящим, но обе школы нацелены в перспективу с точки зрения полной реализации своих идеалов. В символиз­ме будущее носит несколько абстрактно-метафизический характер, в авангарде будущее постоянно врывается в настоящее, и идеал воплощается в жизни в каждом творческом акте-взрыве. Субъективное переживание темпоральности в авангарде состоит в том, что каждый момент течения времени является лишь началом, а не концом, вектор времени нацелен только в будущее и темпы совершающихся событий предельно ускорены.

В декадансе и акмеизме мы наблюдаем несовпадение объективного и субъективного времени, в этих дискурсах время как бы тормозится, «спрес­со­вывается», а затем «разворачивается»; здесь нет понятия будущего.

Разница состоит в том, что декадент стремится «заморозить» миг перед распадом, падением в смерть, в никуда, и продлить его, – это мгно­венный эстетический бунт обреченного индивидуального сознания (вспых­нув­шая перед тем, как погаснуть, но пока еще мерцающая точка в пустоте), Акмеист стремится дополнить целостность тела культуры, сохранить ее стабильность, и его творчество подобно нанесению узоров на уже выло­женную стену. В декадансе «точка» сознания стремится развернуться в иллюзорное целое; в акмеизме «точка» сознания тут же «оплотняется» и соединяется с целым культуры (для того, чтобы этот механизм не давал сбоев, «точка» должна хранить память «целого», содержать его в себе).

Символисты и акмеисты оперировали положительными этико-эстети­ческими ценностями (символисты в виду своей религиозной настроенности особо акцентировали этическую проблематику); декаденты и авангардисты (в типичных вариантах) мыслили лишь в эстетических категориях, причем у первых область эстетического гармонизировалась, а у вторых – деформи­ро­валась. В этих школах, где проповедовался крайний субъективизм, мо­раль и этика была неуместна, так как она – регулятор отношений с Дру­гими, которых не было. Но всех объединяло стремление к максимизации Т., творчества в «чистом» виде.

Авангардисты довели идею воплощения идеала до логического тупи­ка, так как стремление моментально продуцировать, оформлять и переда­вать Т. вовне, дабы изменить все кругом, привело к редукции художест­венной формы, а энергия вдохновения была приравнена в конечном итоге к жизненной энергии как таковой. Желание глобального творчества за границами искусства заставило часть авангардистов обратиться к науке, технике, политике, причем их реальная социальная практика не могла сравниться с глобальными архитектурными, техническими, социальными проектами В. Хлебникова, как действительность не может сравниться с мечтой.

Но пока еще авангардисты занимались искусством (в своем, уже достаточно необщепринятом понимании), они приравнивали эстетическое переживание к познанию, причем в его нерациональных формах. Пресло­вутый конфликт между природой и культурой обусловлен позицией познающего субъекта – рефлексия доминирует в ущерб непосредственности мироощущения. Авангард стремится этот конфликт снять, объявив творче­ство лозунгом бытия. Состояние творческого экстаза авангардисты выбра­ли предметом своего эстетического освоения. Попытка обретения единства субъекта и объекта предпринимается путем совмещения познания и пере­жи­ва­ния. Целостность субъекта и объекта, переживаемая в творческом акте как инсайт, транспонируется напрямую в материальные формы самого бытия.

В авангарде природа и культура в лице субъекта соединились в единое целое как постоянная изменчивость в телесно-материальных формах, как проявление непрерывно трансформирующегося идеала в момент наивысшего творческого подъема субъекта. Субъект, провозгла­шая себя идеалом, свою природную (телесно-материальную) сущность по­сто­ян­но подчеркивает. Авангард пытается снять проблему, о которой писал еще Ф. Шиллер: «Природа дает человеку внутреннее единство, искусство его разделяет и раздваивает, к своей целостности он возвраща­ется через идеал. Но так как идеал есть бесконечность, не достигаемая никогда, культурный человек никогда не может стать в своем роде на­столько же совершенным, насколько мог быть естественный человек в своем. …цель, к которой человек устремляется через культуру, должна быть бесконечно предпочтена той цели, которой он постигает через природу. Абсолютное достижение конечной величины создает ценность естествен­ного человека, приближение к величине бесконечной – человека культур­ного века».250

Пользуясь терминологией И. Канта, можно сказать, что авангард стремился совместить facere и agere, opus и effectus: «Искусство отличается от природы, как делание (facere) от деятельности или действования вообще (agere), а продукт или результат искусства от продукта природы – как произведение (opus) от действия (effectus)»251.

Автор в авангарде – Творец и в то же время новая Вселенная, бесконечная, образующаяся и перерождающаяся, процесс постоянных взры­вообразных изменений. «Я» – точка отсчета существования, безгра­нич­ная власть субъекта над временем и пространством, ибо сам субъект есть время и пространство; ни прошлого, ни смерти нет. Трансцендирова­ние ради трансцендирования – основная цель и ценность существования в авангарде.

Но вожделенное молниеносное превращение субъекта в универсум могло существовать только как мгновение в сознании самого субъекта, и постепенно акценты сместились, формула распалась надвое – оставалось либо измениться самому, либо изменить мир.

В реальной жизненной практике первый постулат воплощался инди­ви­дуально, при этом субъект, стремящийся лишь к постоянной новизне, и находящийся вне этики, по определению, ставил себя вне культуры и вне социума. Второй постулат – изменение мира, воплощался в духе утопи­ческой традиции, где глобальный волюнтаризм, как изначальная тяга к свободе (для себя) обернулась глобальным авторитаризмом (для других). Желание испытать неведомое здесь и сейчас, обернулось апологетикой технического прогресса и социальными экспериментами. Возлагать всю вину на последователей авангарда за все, что происходило после 1917 г. нет смысла, но авангардистское стремление к свободе очень органично соеди­ни­лось с романтически-символистским «Преображением», приземленным и опрощенным.

Ранний авангард 1910-х гг. коррелирует с романтизмом в его «восходящей» стадии – наблюдается та же пылкая вера в собственные творческие силы и стремление изменить мир, тот же гиперболизированный волюнтаризм и субъективизм. Авангард 1920-х гг. еще не может расстаться с верой в творческого субъекта, но акценты начинают смещаться в область прагматического экпериментирования с формой, а затем – идеи глобаль­ного трансцендирования, понятые уже в приземленно-утилитарном духе, бу­дут воплощаться в конкретных социальных утопических проектах (про­ект «нового человека» и «нового общества» в его социалистическом исполнении)252.

Итак, «чудесное» и «иное» западно-европейского романтизма, пройдя свой путь развития в русском модернизме/авангарде, разрушило оковы художественного материала: искусство в лице своих адептов отрефлексиро­вало и акцентировало медитативную природу творчества, пожертвовав мастерством. Высокое искусство всегда являет собой баланс медитации и инструментальности, то есть баланс Т. и его оформления. Нарушение ба­ланса приводит к деформации художественности. Типичный авангард – мощный поток Т. в деформированных формах – или уже вне их253. Джин, выпущенный из бутылки романтизма, оказался слишком своеволен – Автор, осознавший себя Богом, в своем безудержном волюнтаризме захо­тел перевоссоздать мир, и установка на экспансию Т. привела к разруше­нию искусства.

Последний вопрос, который возникает в этой связи: было ли наследие романтизма целиком и полностью разработано и отработано в русском модернизме? Скорее всего, да. Где осознанно, где бессознательно, подчиня­ясь внутренней логике эстетического процесса, русские модернисты исхо­ди­ли все тропинки «иного», углубляясь в подвалы собственного «я», воспаряя к небесам, обращаясь к Богу и бросая ему вызов автосакрали­зацией, наконец, попытались сделать моментальной явью известную сен­тен­цию Новалиса: «Мир должен быть таким, как я хочу», и – романтизм изжил себя в крайних проявлениях авангарда.

Заключение

Эстетическая эволюция раннего русского модернизма была рас­смотрена нами как последовательное развитие четырех его основных дискурсов (декаданса, символизма, акмеизма и авангарда). Их описание с точки зрения креативной стратегии было сопряжено с решением трех основных задач:

1. Выявление специфики креативности каждого дискурса (как в границах собственно литературного творчества, так и в «жизнетворчестве» авторов);

2. Анализ структуры парадигматических отношений между дискур­сами, выделение их общности и различий;

3. Поиск типологической общности в креативных стратегиях всех указанных дискурсов и понимание их как единого целого.

Изложим теперь результаты работы в сжатом, схематизированном виде:
1. Специфика креативности

А. Декаданс
Источником инспирации является Т. с., автор сам объявляет себя источником Т., а принципы его генерирования основаны на деструк­тивных практиках;

Объектом эстетического освоения становится трансцендентный двой­ник автора – его субъективное инобытие как продукт измененного уединен­ного сознания; реальность внешнего мира редуцирована и элиминирована, субъект объявляет себя единственной реальностью.

Для структуры творческого акта характерна пролонгированная фаза медитации.

Форма не выходит за рамки словесного материала, она фиксирует медитативные переживания, но при этом должна создавать иллюзию нема­те­ри­альности, потусторонности, форма должна быть предельно «развопло­щенной», «прозрачной».

Эстетическая коммуникация строится как автодиалог, или более строго – диалог автора как эмпирического субъекта с субъектом трансцендирующим; по сути дела, это автокоммуникация.
Б. Символизм
Источником инспирации объявляется Т. о., имеющее сакрально-мис­тическую природу.

Принципы мимесиса основаны на понимании реальности (за которой стоит прежде всего природа) как двухмерной, «стереоскопической» – ука­зы­вающей на предметность этого мира и на инобытие потусторонности.

Структура творческого акта характеризуется гармоничным балансом фазы медитации и фазы инструментальности.

Принципы формобразования основаны на употреблении словесного и внесловесного материала, проявляется тенденция к выходу за рамки ху­до­жественности, форма одновременно сохраняет свойства «плотности» и «прозрачности», она отличается как фиксированностью (в слове), так и динамикой (вне слова).

Моделирование адресата – потенциально эстетический диалог мы­слил­ся как конвергентный, но в художественной практике в своих типич­ных проявлениях был «расслоенным» диалогом со сверхадресатом и чита­телем как участником «мистического действа».
В. Акмеизм

Источник инспирации – Т. о., природа которого, в отличие от символизма, не сакрально-мистическая, а сакрально-эстетическая; под Т. о. понимается культура, где дух «спаян» с материей, воплощен в форме, присущ ей, под материей понимается материя искусства; ценностная вертикаль символизма заменяется горизонталью акмеизма.

Принципы мимесиса: акмеист выбирает в качестве объекта эстети­ческого освоения гармонизированную реальность, вне хаоса и деструкции, уже освоенную предшествующим ему субъектом, его творения – это ре­флек­сия по поводу культуры;

Структура творческого акта – изоморфность фазы медитации и фазы инструментальности, что на внешнем уровне выглядит как акцентирование фазы инструментальности.

Принципы формобразования – форма должна быть «плотной», слове­сный материал стремится к предельному «овеществлению».

Моделирование адресата – конвергентный диалог (актуальность Дру­гого).
Г. Авангард

Источник инспирации – Т. с., здесь уместны аналогии с декадансом, однако, под Т. понимается энергия самой материи (а не Духа); процедура генерирования Т. связана либо с переменой конвенций (биологическая эне­р­гия самого субъекта объявляется мистической), либо со спонтанным медитированием, либо с экспериментом.

Принципы мимесиса: внешний мир (объект) либо рассматривается в потоке непрерывных энергетических изменений, либо элиминируется, а в пределе единственным предметом эстетического освоения становится транс­цендирующий субъект во всех своих телесных проявлениях.

Структура творческого акта – нарушение баланса медитации и ин­стру­ментальности, акцентировка либо одной, либо другой фазы;

Принципы формобразования – стремление к окончательному преодо­лению словесного материала, деформация художественной формы, усиле­ние плотности, динамики формы во внесловесном материале; идеальной формой представляется сам творящий субъект как явленное миру инобы­тие.

Моделирование адресата – эстетический диалог как фикция; наблю­да­ется стратегия «разрастания», глобализации субъекта, утверждение ав­тор­ского «я» как единосущего, постулирование невозможности совпадения позиций эстетического и эмпирического адресата.
2. Парадигматические отношения между дискурсами
Учитывая характеристики каждого дискурса, можно составить шесть попарных комбинаций, где каждый дискурс находится в связи с другим. Центральными «связками» будут две: декаданс–авангард и символизм–ак­ме­изм. Притом, что каждый дискурс обладает своей спецификой, общ­ность строится на основе единого признака – источника инспирации (Т. с. и Т. о.), хотя, как было замечено выше, природа Т. в каждом конкретном случае понимается по-разному.

Следующая пара – символизм–авангард, где единым признаком будет отношение к внесловесному материалу и динамичной форме как идеальной (предел творчества), разница же состоит в понимании символистами «Пре­о­б­ражения» Вселенной как гармонизирующего синтеза субъекта и объекта ради всеобщего блага (бесконечный процесс), а авангардистам это «Преоб­ра­жение» виделось в глобальном волюнтаризме субъекта, творящего мир по своему подобию ради новизны как таковой.

Пара декаданс–акмеизм примыкает к предыдущей, если учесть интен­ции преодоления словесного материала как способ достижения идеальной формы, но здесь нет программы внесловесного творчества; преодоление словесного материала объединяет эти школы, но сама работа со словом строится на различных принципах: в декадансе слово должно потерять связь с предметностью, развоплотиться, а в акмеизме – напротив, словесная ткань предельно уплотняется, овеществляется.

Наконец, пары декаданс–символизм и акмеизм–авангард связаны друг с другом «факультативными» признаками, проявляющимися в струк­туре формы, в поэтике: первая пара характеризуется сохранением признака «прозрачной» формы, указывающей на потустороннее (хотя в символизме этот признак уже уравновешивается предметностью посюстороннего ми­ра); вторая пара, в противоположность первой, соединяется на основе признака «плотности» формы, однако, ее фиксированность в акмеизме сменится предельной динамикой в авангарде.

Логика перехода от одной школы к другой, характерные сдвиги (в хронологическом порядке) рассматривается на основе центрального крите­рия – источника инспирации:

Переход от декаданса к символизму характеризуется сдвигом в об­ласть обретения внеположных позитивных объективных ценностей мисти­чес­кой природы, возвращение в мир природы и культуры, освобождение из «тюрьмы аутизма» (от Т. с. к Т. о.; гармонизация структуры ТА; гармони­зация структуры формы; мистический диалог с другим).

Переход от символизма к акмеизму характеризуется сдвигом в об­ласть эстетических ценностей: от религии к искусству, конкретность в достижении целей (изменение понимания природы Т. о., акцент на фазе инструментальности в структуре ТА; в форме – акцент на материале, сдвиг в «плотность»; диалог с другим в культуре);

Переход от акмеизма к авангарду характеризуется сдвигом в область субъективных «природных» ценностей, объявляемых мистическими, выход за рамки рафинированной культуры, в которой не было места хаосу (от Т. о – к Т. с., изменение понимания природы Т., разлом баланса структуры ТА, в форме – сдвиг в «плотность» как телесность и динамику; коммуни­кация превращается в демонстрацию автором себя самого как идеала.

Здесь требуется сделать оговорку: историческая логика развития литературного процесса выглядела следующим образом – акмеизм и аван­гард возникают практически одновременно, т. е. следует рассмотреть сущ­ность сдвига от символизма к авангарду и от символизма – к акмеизму. Акмеизм по сути дела прорабатывает эстетическую модель символизма, акцентируя функции художественной формы; авангард самым радикаль­ным образом воплощает «заветы символизма» о «Преображении Вселен­ной» (на субъективном уровне), акцентируя функции формы внесловесной и предельно динамичной.
3. Типологическая общность креативной стратегии всех указанных дискурсов как единого целого.

При всей специфике, характерной для каждого дискурса в отдель­ности, их всех объединяет одна тенденция, проявившаяся в креативной стратегии, – это максимизации и экспансия Т. (при всех различиях в понимании этой категории), проявившаяся в стремлении «преодоления» словесного материала и, в конце концов, в выходе за границы искусства – такая логика креативной стратегии объясняется авторской жаждой «прод­лить» себя в «творческом миге» и обрести иллюзорное или реальное бес­смертие (этот «вызов небесам» был логичным развитием позиции автора в романтизме); фактически, это стремление «замещения» собственным твор­чеством несовершенной реальности.
5. Перспективы работы. Проективные возможности использования предло­жен­ной методологии

Предложенный подход позволяет решать проблему «границ» каж­дого дискурса относительно друг друга, и определять «буферные зоны» между ними, а также выявлять типологические черты креативной стратегии отдельного поэта или писателя, не только в их «чистом», но и в «эклектич­ных» вариантах, при переходе от одного вида стратегии к другому.

В каждой главе в разделе Практика демонстрируется анализ твор­чест­ва отдельных писателей, где выявляются пограничные явления (между символизмом и авангардом, между декадансом и символизмом и т. д.). Например, в главе об эстетике авангарда, творчество Е. Гуро, В. Маяков­ского, В. Хлебникова рассматривается с позиций как типичного, так и нетипичного эстетического «поведения» для авангарда, к которому они формально принадлежали.

Вышеописанная комбинация предложенных критериев эстетической деятельности определяет креативную стратегию того или иного дискурса; основополагающим здесь является источник инспирации, так как все остальные критерии находятся в непосредственной от него зависимости.

Конкретный писатель в разные периоды своего творчества может склоняться то к одной, то к другой креативной стратегии. Здесь можно говорить о двух вариантах – эволюционировании (переходе от одной стра­те­гии к другой) как о более простом варианте, тогда как более сложный заключается в моделировании промежуточных, пограничных стратегий, которые нельзя квалифицировать с определенной точностью, но в которых можно выделить критерии, характерные для нескольких дискурсов.

Например, творчество таких писателей как В. Нарбут и М. Зенкевич, уже нельзя квалифицировать только как акмеизм или только как авангард со всей определенностью в виду его «пограничности»; сам «сдвиг» состоит не только в «оплотнении» и динамизации (а отчасти уже и деформации) стиховой ткани, – это следствие изменения ценностных отношений: Т. о. для этих поэтов видится «негативным хаосом», хотя периодически проис­хо­дит возвращение на позиции ценностей культуры как гармонии (как было замечено в главе об эстетике авангарда, типичный авангард рассмат­ривает хаотическую материальную энергию вне этических оценок).

Можно добавить, что редко кому удалось сохранить верность прин­ципам одного когда-то выбранного дискурса (в качестве редкого примера можно назвать Ф. Сологуба, чья приверженность декадансу до конца его жизни не вызывает сомнения). А. Блок, М. Кузмин, А. Белый и многие дру­гие писатели и поэты претерпели ощутимую эволюцию в эстетике и поэтике. Названные имена традиционно связываются с символизмом (М. Кузмина – и с символизмом, и с акмеизмом), но можно говорить даже о следах авангардной эстетики в позднем творчестве всех троих, – дест­руктивность, хаотичность, энергия внешнего мира становится содержанием «Петербурга» А. Белого, «Двенадцати» А. Блока, «Враждебного моря» М. Кузмина. Форма также стала динамизироваться, структурные сдвиги ощу­щаются на всех ее уровнях. Этот хаос можно было бы назвать «музыкой», но в ней уже не было ничего сакрального, Т. о. изменило свою природу. Блоковская категория «стихийности» очень близка авангарду (автор уже не испытывает ужаса перед разрушением), но полного перехода мы не наблюдаем – Блок не займет позиции крайнего субъективизма и волюнта­ризма. Не избежал он и акмеистических «веяний», хотя впоследствии отнесся к акмеизму резко отрицательно. После разочарований и кризисов середины 1900-х гг. он на время обретает успокоение в ценностях Культу­ры, искусство становится для него последним прибежищем в «страшном мире» (цикл «Итальянские стихи»).

Можно продолжать приводить примеры, но это уже тема для другой работы.

ПРИЛОЖЕНИЕ:
«Жизнетворчество» Л. Н. Вилькиной. Письма Л. Н. Вилькиной к К. А.Сомову
Л. Вилькина – не создала ничего значительного в своей поэзии и прозе, главное ее достижение – хорошие переводы М. Метерлинка (совместно с Н. Минским), переиздаваемые и по сей день.1 О жизни и творчестве Л. Вилькиной современный читатель и исследователь узнал благодаря публикации к ней писем В.Брюсова.2 Сравнительно недавно напечатаны письма Д. Мережковского к Л. Вилькиной3, но пока еще не опубликовано ее собственное эпистолярное наследие4.

Л. Вилькина – фигура всецело приналежащая эпохе декаданса/символизма, и колорит этой эпохи отражается во всех подробностях в материалах личных, не предназначавшихся для печати. Она разыгрывала модные символистские сценарии в своем салоне на Английской набережной, где она выбрала для себя роль соблазнительницы и женщины-девочки, живущей по законам искусства.5 Внешность у нее была чрезвычайно выигрышная для этой роли – стройная, худенькая, в духе модных картинок женских журналов начала века и к тому же – болезненная6 (быть здоровой, крепкой и цветущей было совершенно «не уместно» в декадентских салонах).

Л. Вилькина не без успеха манипулировала окружающими с помощью своей привлекательности, а до того, как занялась вплотную литературной работой, пробовала играть на сцене (из писем З.А. Венгеровой): «Сюда [в СПб.] приехала Белла Вилькина из Москвы, гда она готовится в Сары Бернар. Она удивительно красива, и счастлива сознанием своего влияния на людей.» 28.12.1892г.; «Вчера вечером была в театре смотреть Madame Sans-Gene по-русски. Интерес заключался в том, чтобы посмотреть, как выглядит со сцены Бэла; именно выглядит, потому что она на выходных ролях. Но костюмы прачки и субретки ей очень к лицу, и она положительно очень хороша и эффектна.» 29.12.1894.7

Ее игра в декаданс была лишена той силы чувств и таланта, которой отличалась З. Гиппиус, стремившаяся создать и воплотить особую форму отношений между творческими личностями, где все земное было отринуто.8 Хотя Вилькина очень не любила З. Гиппиус9 (это чувство было взаимным – З. Гиппиус не могла быть совершенно равнодушной к увлечениям своего мужа10), – но в своей манере «жизнетворчества», а отчасти и в стихах, Л. Вилькина вольно или невольно подражала «прекрасной Зинаиде».11

Л. Вилькина в своей жизни, по крайней мере, два раза попадала в весьма щекотливые обстоятельства, и каждый раз она старалась быть сторонницей «прогрессивных» вглядов модернисткой среды.

У нее, как и у З. Гиппиус, (а также Вяч. Иванова и Л. Зиновьевой-Аннибал) был свой опыт тройственного союза: Л. Вилькина согласилась на переезд в 1904 г. в их квартиру с Н. Минским З. Венгеровой и на существование некоторое время menage a troi – этот союз не был отмечен особыми духовными исканиями, подобно тому, как это наблюдалось у З. Гиппиус – Д. Мережковского – Д. Философова, где З. Гиппиус задавала тон.12 Родными З. Венгеровой и Л. Вилькиной это совместное проживание было воспринято как скандал13. Инициатором переезда являлась З. Венгерова, преданно любившая Н. Минского всю свою жизнь (она стала его женой в 1925 году – Л. Вилькина скончалась в 1920).14 Как пишет Р. Нежински, Л. Вилькина не была лишена чувства ревности, несмотря на все свое желание быть и/или казаться современной.15 То, что этот союз был лишен внутренней духовной основы, единства – пусть и сложного, как это было у З. Гиппиус, Д. Мережковского и Д. Философова, свидетельсвуют высказывания З. Венгеровой, которая отзывалась о Л. Вилькиной весьма противоречиво – с жалостью, презрением, иногда – с одобрением, но чаще – негативно: «Она очень больная женщина, сидит взаперти, занимается, пытается писать – по душе своей очень любящая и сосредоточенная натура, с сильными страстями, принимает жизнь всерьез, страдает, любит, ревнует – в общем симпатичная и жалкая женщина, особенно теперь с ее болезнями.» 12.1.1897.; «Белла будет очень польщена твоим приездом. Она теперь в авантаже – за ней ужасно ухаживают, пишут красками, рисуют, лепят. Бальмонт влюбился в нее, считает ее самой красивой женщиной вообще, пишет стихи и так далее.» 27 декабря <1898>»; «Ты в дружбе даже – с “Людмилой Минской”, что, я думаю, несовместимо с дружбой со мной.» 15 октября <1900>г.; «Белла утончается, превращаясь в запятую, занята “культом своей красоты” и приискиванием поклонников.<...> Она, кажется, навсегда застынет на искании счастья в “ухаживаниях”, чтобы не менялось вокруг нее. Мертвый и бесплодный человек, и каждый раз, когда я вижу ее и пытаюсь с ней говорить <...> мне страшно за ее душу.» 22 ноября <1901>г.; «<...> Бела М. пишет стихи, флиртует и “торчит в красоте”». 20 февраля <1904> г.16

Переезд З. Венгеровой на Английскую набережную диктовался прежде всего стремлением быть ближе к любимому человеку, Л. Вилькина приняла эту ситуацию – единственным мотивом ее поведения могло быть только желание строить свою жизнь по моделям, созданными в среде символизма.

Еще одним важным – и экстравагантным событием в жизни писательницы был роман (?) с К.Сомовым.17 Ни в дневниках, ни письмах самого К. Сомова (изданных, правда, с громадными купюрами)18, ни в воспоминаниях А. Бенуа19, бывшего долголетним его другом, Л. Вилькина нигде не упоминается. Первое краткое упоминание в научной литературе о своеобразных отношениях художника и писательницы можно найти в монографии Н.А. Богомолова о М. Кузмине.20 Дело в том, что к тому времени (1907г.- 1908 г.), когда у К. Сомова и Л. Вилькиной складываются романтические отношения (по-видимому, по инициативе последней), художник женщинами интересовался лишь с точки зрения сугубо эстетической и общался с кругом деятелей культуры, демонстрировавших свою приверженность традиции платонической любви (в первоначальном значении этого слова), – в круг этот входили М. Кузмин, В. Нувель, Вяч. Иванов21 и др. В эти годы Вяч. Иванов и общавшийся с ним тогда Н. Бердяев (впрочем, как и Мережковские – но у них была своя специфика22) много внимания уделяли теории и практике любви, «рождающей в Красоте», и «преодолению» пола23. Главным в этих новых отношениях было не деторождение и не экономическая необходимость семьи, а мистическое слияние женского и мужского начал, когда преодолевалась ограниченность каждого из полов и религиозной целью брака являлось уподобление Христу как сакральному андрогину с его истинным знанием о мире.24

И Мережковские, и Ивановы по-своему шли к этим высотам25, что касается Л. Вилькиной, – она не писала теоретических статей на подобные темы, но также хотела «приобщиться тайн». Ее письма к К. Сомову свидетельствуют не только о ее влюбленности (вполне возможно и искренней), но и о желании выстроить отношения в духе мэтров символизма (особые отношения, где бы пол не имел значения). Вот характерные цитаты из писем Л. Вилькиной к К. Сомову, иллюстрирующие модные в то время теории «любви и пола»:

СПб. <5.6.1908>

«<...>Люблю вас всем своим разумом и всем телом – с обладанием, без обладания – это совершенно безразлично.»

Париж, <10.08.1908>

«<...> О моей женской природе (и ее эфемерных требованиях) – забудьте. Ведь Нежность не есть требования пола? Вот только ее я вам отдаю.<...>»26

Этот нестандартный роман был затеян, вероятно, ею вполне намеренно, хотя нельзя исключить и значение обаяния К. Сомова в то время, о котором писал и восторженный И. Гюнтер, и ироничный В. Брюсов, – каждый по-своему: «Элегантный остроумный Сомов был незаурядной личностью. Среднего роста, не без изысканности, с добрым и теплым взглядом, тонкими пальцами, умным и насмешливым ртом ...»; «Сомов – милый мальчик, но очень милый. Глазки ясненькие, губки розовые, говорит тихо, улыбается. Ему бы жить в 30-х годах, и героини Пушкина сходили бы по нем с ума.»27

А. Бенуа, хорошо знавший его, отмечал, что: «Он <Сомов >вообще обладал склонностью дружить с дамами, а дамы, что называется, льнули к нему, охотно делая его своим конфидентом.»28

Л. Вилькина в очередной раз (в ее «списке» уже значились К. Бальмонт, В. Брюсов, Д. Мережковский, В. Розанов, – из менее известных – С. Рафалович) развивала роман с человеком искусства, ей хотелось почувствовать себя очередным воплощением Музы, а кроме того, такие нетрадиционные отношения манили новизной любовной игры. Правда, побыть Музой на сей раз ей не удалось, портретов и посвящений не было, и даже – в одном из писем она выражает обиду, что К. Сомов подарил свой рисунок В. Ландовской29, – Л. Вилькина от него таких подарков не получала. Так как К. Сомов не слишком много внимания уделял Л. Вилькиной, встречаясь с любовниками и друзьями, то у нее были вполне основательные причины для ревности и страданий – и для острых ощущений в духе fin-de-siecle.

В это же время (1906г. – 1907 г.) Л. Вилькина устраивает вечеринки со своими тетками – З. и И. Венгеровым, М. Кузминым, В. Нувелем, К. Сомовым30, которые М. Кузмин шутя именовал «ойгиями»31, – здесь явно просматривается соответствие между такого рода сборищами (эмансипированные дамы и мужчины-гомосексуалисты, объединенные общими интересами по отношению к искусству) на Английской набережной и – на Башне у Вяч. Иванова – этакий вторичный вариант Гафиза32. Как мы видим, Л. Вилькина была склонна проигрывать чужие сценарии. Ее письма к К. Сомову – прежде всего документ эпохи, этим и интересны, так как нельзя сказать, что писательница отличалась особым изяществом стиля или глубиной мысли. Судя по этим письмам и по отрывочным более ранним публикациям, образ жизни Л. Вилькиной был типичным для представительницы символистской богемы – это вечерний (и ночной) образ жизни с обязательным посещением театров, ресторанов (чаще всего в ее письмах упоминается «Вена»), лекций на животрепещущие темы, литературных вечеров33. Мелькают модные в то время имена в литературе и живописи – как современной, так и прошлого времени (Ведекинд34,Фрагонар35). Конечно, Л. Вилькина была довольно обеспечена, чтобы вести такой образ жизни и много времени проводить за границей (Бельгия, Швейцария, Франция, Испания), что отчасти было необходимо ей по причине слабого здоровья, а отчасти – объяснялось семейными бстоятельствами (с 1905 – по 1913 год Н. Минский был вынужден эмигрировать из-за преследований по политическим мотивам, после царской амнистии ненадолго приехал в Россию, но в 1914 г. покидает ее навсегда). Л. Вилькина выехала за границу к мужу спустя некоторое время после его отъезда36 затем одна периодически наезжала в Санкт-Петербург. Но уже со второй половины 1908 г. ее письма к К. Сомову приходят только из Парижа. Последнее ее письмо к нему датировано 30.6.1910г.

Л. Вилькина публиковалась в периодических изданиях, начиная со второй половины с 1890-х гг., в 1906 г. издала сборник сонетов и рассказов «Мой сад», но в культурных кругах была известна прежде всего как хозяйка салона, художественное ее творчество всерьез не принималось (были редкие исключения, но, по-видимому, хвалившим ее мешала быть объективными «повязка Купидона»).37

Стихи Л. Вилькиной 1910-х – 1920-го гг. (в то время, когда она фактически жила в эмиграции и – вплоть до конца жизни) появлялись в отдельных изданиях, – по этим текстам трудно судить о какой-либо эволюции, разве что иногда прослеживаются попытки поэтессы писать в духе эго-футуризма (стремление передать динамизм городской жизни, игра иноязычными словами):
Площадь Пигаль

На тротуарах шум и гам

Бежит, ступая по ногам,

Лакей, держа поднос.

Зажглися крылья мельницы

И ищет сопостельницы

Приезжий бритт иль росс.

В стаканах, в рюмках без числа

Блестит за гранями стекла

Аперитивов яд.

В каморках девы радости

Готовят маску младости

И чинят свой наряд.

Сверкнули буквы высоко:

"Ла-Мор", "Аббей", и "Монико",

К соблазну парижан.

Мычат отто просторные,

Кричат камло проворные:

"Ля-прэсс", "Этрасинжан"...38
По существу, ее роль дамы-декадентки была единственной, ей доступной для исполнения, и сыграна она была в петербургских декорациях – в эмиграции было уже не то окружение, не та атмосфера. Более позднее творчество Л. Вилькиной уже ничего не меняет в ее сложившимся облике, и в истории литературы она останется фигурой всецело принадлежащей рубежу веков. «Творимая легенда» Л. Вилькиной создавалась в русле символизма (как раннего, так и позднего) и особенных изменений не претерпела. Такова уж специфика явлений культуры второго ряда – они довольно устойчивы и имеют тенденцию не к трансформации, а к самотиражированию.
Письма Л.Н. Вилькиной к К.А. Сомову
Письма публикуются выборочно. Из 41-го письма (часть из которых короткие записки, есть открытки, одна телеграмма) здесь представлены 14. Все письма Л. Вилькиной не датированы. Даты указываются по почтовым штемпелям на конвертах (если конверт не сохранился или штемпель не читается, дата указывается предположительно, по содержанию). Часть писем – без штемпелей, т.к. отправлялись, видимо, с посыльным (в СПб.). Письма публикуются в соответствии с правилами современной орфографии и пунктуации, кроме тех случаев, когда авторское написание имеет принципиальное значение.
<СПб.> <1907>

Будет или не будет собрание в Университете39 – все же зайдите ко мне, хотя бы на минуту <подчеркн.> Хорошо? Ответьте, придете ли и когда.

Л.
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 4.

Конверт без штемпеля.

____________________________________________________________________

<1907>

Четверг

Почему вы не пришли, не приходите сегодня, как это было нами решено. Я не упрекаю, но мне больно. Когда вы долго – долго будете без меня, вы можете забыть меня настоящую, близкую, и опять в вас останется одно холодное и чужое представление обо мне. И кто (он, она?..) задержал вас? Или просто я «надоела» вам? Мне грустно – напишите несколько слов.

Людмила

Англ. наб. 62
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 8.

Письмо-секретка без штемпеля.

<СПб.> <1907>
О визите вам должна <подчеркн.> была сказать. Думаю о вас (все-таки) с величайшей нежностью. Нет, тут более чем накожное. Мне отрадно вглядываться в ваши глаза – мой друг – моя любовь – источник мук40 ... Как вы чувствуете: люблю я вас немного?..

До свидания

Не забывайте

Ваша Бэла
И еще просьба: милый друг, перестань...те сплетничать обо мне – вашим соразвратникам.41
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 9.

Конверт без штемпеля. Адрес на конверте не указан, только

адресат: «Кон-ну Анд-чу Сомову».

<СПб.> <1907>

Ах, лакомка, всегда вы выберете превкусные конфеты! Милый, а вас я долго не увижу? Кто принес конфеты? Если вы сами – я плачу, что не была дома. Массажистка задержала. Не можете забежать днем? Я буду до 4-х дома. А что с вечерним кутежом42? Не будет? Впрочем, меня привлекает это только потому, что проведу с вами вечер. До свидания милый ... мой

Бэла.
РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 15, 16, 17.

Письмо-секретка, без следов заклейки, без штемпеля.

<СПб.> <1907>
Милый Константин Андреевич, вот вы сидите в своем длинном черном сертуке* – с лупой или без лупы, работаете и думать забыли обо мне. Ну, а я ... Не сердитесь за приставанье и отклоните, если не во время. Где вы сегодня, так около 10 1/2 вечера? Хотите меньше обедать, <нрзб.> лучше поужинать? Если кроме меня хотите других – созовите. Дайте знать Платеру43, Баксту, Кузьмину** и т.д. – пусть придут туда же. Согласна на какие угодно компромиссы. Но ответьте. А если нельзя, то нельзя.

Костя Сомов, нежный мой, до свидания.

Людмила.
Да, еще: ужин, конечно, (и отныне, и вовеки) товарищеский, т.е. я плачу за себя. Это вообще правило. Иначе стеснительно.
РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 18, 19, 20.

Письмо-секретка, без следов заклейки, без штемпеля.

* – так в оригинале.

** – так в оригинале.

____________________________________________________________________

<СПб.> <1907>

Субботу*

Милый друг,

как здоровье? И еще ... как это, по-вашему: за все это время вы ни разу не думали обо мне – с нежностью? Ответьте правдой. Я ведь храбрая и жизнь принимаю не как «плакса». Но надо же мне хоть сколько-нибудь вас понять. <зачеркн.> Хотела «пофилософствовать», да знаю – ни к чему. Ну, ладно. Целую ваши побледневшие губы и прошу это письмо не оставлять на письменном столе и во всяком случае не показывать ни Кузмину, ни его хлыщу-любовнику44, ни Нувелю.

Бэла.

Ответьте вскорости <нрзб.>

[Приписка на полях, сверху, наискось:]

Хотела послать цветы, да дорого, а я теперь в периоде безденежья. За эти 6 недель прожила баснословную сумму.
РО ГРМ. Ф.133. Ед. хр. 216. Л. 31.

Листок линованной бумаги, конверта нет.

* – так в оригинале.


<СПб.> <27.V. 1907?>
Без вины виновата вернулась домой час ночи. Зина45 уверила, что понедельник не приедете, чуть не сошла с ума от отчаяния, ждала субботу воскресенье, даже заказала обед. Умоляю, не казните* очень прошу приезжайте завтра или

послезавтра

Ваша Бэла
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л.35.

Телеграмма (простой карандаш). Отправлена из Санкт-Петербурга в Мартышкино (дача Сомовых под Ораниенбаумом).
* «умоляю не казните» – вставлено поверх строки.

<СПб.> <1907>
Ради Христа, простите за такую мещанскую бумагу46. Другой нет. Не поняла, зачем была ваша последняя фраза. Чтобы я не подумала, что вы меня немного любите? Чтобы я не умерла от счастья или не заснула с этой мыслью. Не бойтесь, вы так мало меня знаете, что не можете любить. За веселость, куртизанство, легкость – не любят, а жалеют. Как странно, вот пишу так, а внутри чувствую, что все-таки не должна я быть совсем безразлична и, что и для вас я – среди толпы чужих – роднее. Ну, так, для глаза, ну хотя – бы когда ваш взор остановится на мне, вы уверены найти у меня выражение нежности. Ведь так? А это много, очень много. Ах, люди друг для друга – <нрзб.> Но милый мой, не обороняйтесь. Я никогда не обвиню вас в том, что вы меня любите, и вам нет надобности нарушать очарования, чтобы доказать, что все «в шутку». Повторяю еще: если есть возможность (каждое слово подчерк) будем избегать наших невинных ласк. Вам все же придется напоминать, что вы представляетесь, а мне – что не надо вас любить.

До свидания – <нрзб.>

Бэла

[Приписка в конце листа «вверх ногами»:]

Будьте милым, пришлите мне адрес Гофмана47 – я опять забыла, а завтра у Сологуба не буду и никого из этого кружка не увижу. А конфеты – только я их и видела! Ах, Костя Сомов, как жизнь бархатна у тебя на коленях!
РО ГРМ. Ф.133. Ед.хр. 216. Л.38, 39.
На конверте штемпель не читается, год проставлен на письме

архивистами (простой карандаш).

____________________________________________________________________
<10.06.1907?>
Вторник

Мой адрес: Espagne

St.Sebastien

Poste-restante

M-m L.Wilenkine
[приписка наискось вверх ногами с левом верхнем углу]:

Я не хочу, чтобы мои письма читались кем-нибудь кроме вас.
Только что получила карточки и письмо. Портреты чудные. Право, мне стоило больших усилий не коснутся* этих забавно-милых, детски лукавых и несколько капризных губ. Милый, милый, какая волна нежности заливает мое верное сердце. А презабавные усы над верхней губой! И надо всем этим скадка** на лбу – не все значит лукавим. Бывало и мучимся. Ах, Костя Сомов, за что я вас так вижу... и так детски люблю. Думаю я о вас часто, даже, может быть, (с точки зрения приличия) – слишком часто. Не бывает такой встречи, события, мнения, чтобы вы не были названы. И уже мне говорят: ну да, Сомов, тот, конечно, по-вашему ... и т.д. Теперь я стала осторожнее. Нет, все это глупости. А вот, – всерьез. Сомов, милый, бархатный, вы способны на приятное безумие? Ах, знаю, что нет. Слишком вы для этого ... полны и – скупы. Ну, Костя Сомов, один раз в жизни? а? Вот в чем дело: не хотите ли, из Мартышкино в Себастьян? Вы не можете себе представить, как здесь хорошо. Какой воздух, небо, море. А сколько красивых юношей! Друг мой, а как бы я вам не мешала! Как бы ухаживала! Подумайте. На месяц, а? Пораспросите Ал. Н.Бенуа, он знает Испанию48. Это час от Биарица. Я поселила бы вас в недорогом, но хорошем отеле... На месяц. Нельзя? Подумайте об этом и ответьте. Не говорю о том, как бы я вам обрадовалась – прельщаю только морем, испанками и испанцами, каждонедельными боями быков... Не знаю, когда я вернусь в Россию. Одна без мужа боюсь. И – боюсь, что к вам слишком привяжусь. Вы знаете – я не Михаил Алексеевич49, и стрела не так легко вынимается из моего сухощавого тела (сердца). Я еще похудела. Вы довольны? Здесь некоторые (незнакомые) шепчут мне: princesse charmante.

Хорошо это?
Я все бы отдала... чтобы лежать у вас на коленях.

Ну, довольно – вы еще загордитесь!

Ваша Бэла.
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 49, 50.

Письмо написано почтовой бумаге с надписью: Gran Casino De San

Sebastien. Отправлено из Сан-Себастьяна в СПб., переслано в Ораниенбаум (Мартышкино). Конверт при нем (тоже с грифом казино) небрежно разорван.

* – так в оригинале (без мягкого знака).

** – так в оригинале (пропущена буква «л»).

____________________________________________________________________

<Париж> <10.7.1908>

77, rue de Varenne, 10 июня

Милый Костя Сомов,

Простите, что я так скоро напоминаю вам о себе, но для меня вечность промелькнула с тех пор как ваши милые губы коснулись в последний раз моих рук. Когда, прощаясь потом, Кузмин и Гюнтер50 хотели поцеловать эти же руки – я не дала. И долго потом целовала следы ваших губ...

Не сердитесь. Вы знаете мое упрямство не от меня. Иудейское – от матери. А отец дал мне православное право на безволие. Вот мои извинения.

Ах, мой милый, я ведь хотела писать о совсем другом, а пишу опять об этом. Но – это: последние тучи... не рассеянной бури. Вот что: вы меня напугали, сказав, что будете в Париже и, м.б., не захотите меня видеть. За что, друг мой? Впрочем, не утверждаю, но если захотите и если вам будет удобнее, чтобы я к вам, а не вы ко мне зашли, то только дайте знать, и я прибегу. Но, м.б., вам будет интересно увидеть монастырь, где мы живем. Это в самом деле очень интересное здание с капеллами, кельями и длинными стеклянными корридорами. Моя келья с высоким окном, выходящим на далекое от меня небо, все переполнена думами о вас, а на гладкой крашеной стене – ваш портрет. Ах, Костя Сомов, еще раз прошу – простите мою назойливость. И если возможно (хотя знаю, что это невозможно) совсем изредка – вспомните о моем существовании. Мои письма – рвите – их не будет много – не бойтесь. Разорвите, милый, и прежние, не хочу, чтобы попадали слова, исшедшие из глубокой глубины, – на глаза Валей51 и других. И верьте, что моя преданность равняется моей нежности и любви.
Ваша Бэла.
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 60-65.

Письмо-секретка. Отправлено из Парижа в Мартышкино.

____________________________________________________________________
<СПб.> <5.6.1908>
Четверг

Всю ночь проплакала. Ясно представляла, как ваши милые губы, одно прикосновение которых заставляет меня дрожать, – прикасались к грубому чужому телу. Милый мой, я не только не могу на вас сердиться, но я напротив, прошу у вас искреннее прощение за то, что не была достаточно для вас красива, желанна. Мы любим и не любим независимо от нас самих и не мне вас упрекать в том, что прикосновение вашей руки доставляет мне столько счастья, а мой рука не дает вам никакого удовольствия. Друг мой, так не сердитесь на меня за это. И потом, вот еще: не советуйте мне вас «разлюбить». Не полюбить – еще немного зависит от нас. Но «разлюбить» абсолютно не в наших силах. Я люблю вас еще с прошлого года, я мечтала о вас в каждый миг за границей, я жила с вечной мыслью о вас – я потому отдалась вам. Мне казалось, что вы немного любите меня. А вы хотели просто «поиграть» что ли. Не упрекаю вас, честное слово. Вы в полном праве. И ничего не хочу и не прошу. Но вот одно: я ваша не только телом, но всем существом. Моя мысль о вас (настоящем, жалком, гордом и беспомощном) до того нежна, любяща, что мне просто смешно, когда ты говоришь, чтобы я стала тебе чужой. Мой дорогой, единственный любовник, ведь то, что было, ты отрицать не будешь? И не выдашь нашу тайну Валям и Потемкиным52? Вот единственно о чем я имею право просить. А не нравлюсь я тебе – моя вина. Прости, если можешь. Ласки свои навязывать не стану. Еще просьба, если приедете в Пет. до моего отъезда (10го), то давайте обедать не у Зины, и не с Зиной. Пойдем после обеда в каком-нибудь скромном ресторане – куда-нибудь или ко мне. Или же пообедаем у Зины и уйдем. Да? Когда приедете – или дайте знать посыльным, или зайдите, или, если зайдете и не застанете, оставьте записку, что придете обедать к Зине или куда. Но у вас нет ко мне нехорошего чувства? Убейте, не могла бы сказать, как вы ко мне относитесь. Но это не меняет моего отношения. Люблю вас всем своим разумом и всем телом – с обладанием, без обладания – это совершенно безразлично. И безгранично благодарна за ту ласковость, которая, как теперь оказалось, вам стоила усилий. Прости – еще раз прошу. Я была искренна и верила в правду твою. Не осуди. И не бойся – навязчивой я не буду. Твоя Б.
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 73-78.

Письмо-секретка. Отправлено из СПб. в Мартышкино.

____________________________________________________________________
<Париж> <17.10.1908>
Простите за еще одно обращение к вам – в самом деле, последнее. У меня желание, которое, б.м., вы не откажете мне исполнить: разорвите мои письма! Не то чтобы я изменилась, но мне больно думать, что когда ваши милые небольшие, столь карие (при светлых волосах!) глаза будут пробегать строчки написанные от глубоко нежного чувства – в них загорится тот мелкий мною нелюбимый огонек... Разорвите, прошу.

Бэла.

Не без последнего упрека:

а Ванде-то Ландовской53 вы подарили рисунок на память. И даже предоставили ей на выбор. Это переполнило мою чашу. Огорчило до глубины души. Ну, все равно...
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л.88.

Письмо отправлено из Парижа в СПб.
________________________________________________________________
<Париж> <1908>

Костя, солнце мое, все хочу, чтобы вы совсем забыли обо мне и потому пишу. Желаю весело встретить Новый год – окруженным прелестными эфебами.- Обо мне вспомните среди счастья вашей жизни. А я думаю о вас с глубокой нежность.

Бэла.
РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 92,93.

Письмо отправлено из Парижа в СПб. Французская марка срезана

вместе со штемпелем. Санкт-Петербургский штемпель «22.12.1908».

____________________________________________________________________

<Париж> <30.6.1910>
32, rue George-Land
Сегодня приехала в Париж Венгерова и, между прочим, рассказывала и о вас – все что знает, что слышала. Так мало! И я опять почувствовала остроту моей нежности к вам... О, как хорошо было с вами, мой единственный – хотя и «полу»- любовник... Простите за эту сентиментальную записку издалека. Я вас никогда не забываю – не потому что ваш портрет висит у меня в спальне и не потому, что у меня не было других любовников. Нет, я так вся, до глубины души и тела – глубиной души и тела «чувствую» вас. Знаю ваши новые привязанности. Не ревную. Желаю от всего сердца счастья и радости. Знаю тоже, что вы и не счастливы, и не радостны. Простите, что еще раз напомнила о себе. Вы, б.м., и забыли, кто такая Людмила.
Письмо отправлено из Парижа в СПб.

РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 99, 100.


Примечания:
1. Метерлинк М. Пьесы. М.: Искусство, 1958; Верхарн Э. Стихотворения. «Зори». Метерлинк М. Пьесы. М.: Худож. лит., 1972; Метерлинк М. Сокровище смиренных. Томск: Изд. Водолей, 1994 и др.

2. В.Я. Брюсов. Письма к Л.Н. Вилькиной. Публ. С.С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1973 год. Л.: Наука, 1976. С.126 – 135.

Биографические сведения о Л.Н. Вилькиной и перечень ее публикаций см. в словарях: Русские писатели. 1800 -1917. Т.1. М., 1989. С.442-443.; Dictionary of Russian Women Writers / Eds. M. Ledkovsky, Ch. Rosenthal, M. Zirin. London, 1994. P.711-713.

3. Письма Д.С. Мережковского к Л.Н. Вилькиной. Публ. В.Н. Быстрова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб.: Академический проект, 1994. С.209 – 251.

4. Основная его часть хранится в РО ИРЛИ, фонд Н.М. Минского – З.А. Венгеровой (Ф. 39. Оп. 3), ГБЛ (Ф. 386. 80. 13, 14, 15 – письма к В.Я. Брюсову), частично публикуемые в этом разделе письма Л. Н. Вилькиной к К.А. Сомову – в РО ГРМ (Ф.133. Ед. хр. 216).

5. Брюсов В.Я. Письмо к А.А. Шестеркиной от 4 ноября 1900 г. // Валерий Брюсов. Литературное наследство. Т. 85. М.: Наука, 1976. С.627.; Брюсов В.Я. Письмо Полякову С.А. от 23 ноября 1902 г. // Валерий Брюсов и его корреспонденты. Литературное наследство. Т. 98. Кн. 2. М.: Наука, 1994. С.65.

6. В цикле М.А. Кузмина «Прерванная повесть» под «тонкой модницей» подразумевается Л.Н. Вилькина. См.: Кузмин М. Избранные произведения. Л.: Худож. лит., 1990. С.30, 504.

О слабом здоровье Л.Н Вилькиной часто пишет З.А. Венгерова: См. Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети / Publications, commentaries et notes de Rosina Neginsky // Revue des etudes slaves. 1995. T.67. Fasc. 1. P. 466; Fasc. 2/3. P. 506; Fasc. 4. P.700.

7. Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети ... Fasc. 1. P.205, 231.

Имя Вилькиной Венгеровой пишет различно – Белла, Бела, Бэла.

8. Азадовский К.М., А.В. Лавров. З.Н. Гиппиус: метафизика, личность, творчество // З.Н. Гиппиус. Сочинения. Стихотворения. Проза. Л.: Худож. лит., 1991.С. 3-49; Stanley J. Rabinowitz. A Fairy Tale of Love? // Oxford Slavonic papers. 1991. № 24.

9. «<...>Не могу вам передать всю глубину отвращения, которое мне внушает эта вечно клевещущая, вечно ссорящая, вечно злословящая женщина. <...>» Письмо Л.Н. Вилькиной к Д.С. Мережковскому (июнь 1905 г.) // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб.: Академический проект, 1994. С. 219-220.

10. Вот, например, одно из высказываний З.Н. Гиппиус по поводу Л.Н. Вилькиной: «Но он [Минский] утешался устройством у себя каких-то странных сборищ, где, в хитонах, водили, будто бы, хороводы, с песнями, а потом кололи палец невинной еврейке, каплю крови пускали в вино, которое потом и распивали. Казалось бы, это ему и некстати и не по годам – такой противный вздор; но он недавно женился на молоденькой еврейке, Бэле Вилькиной. Она, претенциозная и любившая объявлять себя “декаденткой”, вероятно и толкнула его на это. Кокетливая, она почти влюбила в себя Розанова. Но Розанову, с его тогдашней тягой к иудаизму, нравилось, главное, что это смазливое существо – еврейка...» (Гиппиус-Мережковская З. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. С. 145).

Эта цитата нуждается в некоторых комментариях и коррективах: Н.М. Минский официально женился на Л.Н. Вилькиной в 1905 г., когда ее вряд ли можно было назвать «молоденькой» – ей было 32 года. Раздражение З.Н. Гиппиус (чего стоит эта убийственная характеристика – «смазливое существо»!) можно объяснить также и фактом увлечения Д. С. Мережковским Л. Н. Вилькиной (в 1905 – 1906 гг.) и тем, что Н. М. Минский, бывшим в свое время поклонником З. Н. Гиппиус, сделал такой «недостойный» выбор. З.Н. Гиппиус была прототипом главной героини трагедии Н. М. Минского «Альма», вышедшей отдельным изданием в СПб. в 1900 г.

По поводу отношений В. В. Розанова и Л.Н. Вилькиной см.: «Распоясанные письма В. Розанова» / Вступление, публ. и прим. М. Павловой // Литературное обозрение. № 11. 1991. C. 67-71.

11. В.Я. Брюсов. Письма к Л.Н. Вилькиной... С. 126.

Сонеты Л.Н. Вилькиной «Влюбленность», «Обладанье», «Ей» и др. и ее дневниковые записи о безграничном стремлении к свободе (См. в: Письма Д.С. Мережковского к Л.Н. Вилькиной... С. 248) по своему идейному содержанию явно заимствованы у З.Н. Гиппиус.

12. Гиппиус З. О бывшем // Возрождение. Paris. 1970. № 218. С. 52-70; № 219. С. 57-75; № 220. С. 53 – 75.

13. Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети ... Fasc. 1. P. 205.

Л. Вилькина (настоящее имя – Изабелла, после крещения в православие в 1891 г. – Людмила) была родной племянницей З.А. Венгеровой (критик и переводчица), И.А. Венгеровой (пианистка) и С.А.Венгерова (критик, литературовед).

14. Об истинном отношении З.А. Венгеровой к Н.М. Минскому (которое З. А. Венгерова предпочитала именовать «дружбой») свидетельствует ее письмо к нему от 1898 г.: «<...> Вы будете полновластно владеть моей душой, в которой не будет желаний. <...> Во мне говорит инстинкт, стремление быть ближе к Вам – потому что только мне одной дано до конца любить Вас.» (Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети ... Fasc. 2/3. P. 474.)

15. Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети ... Fasc. 1. С. 205, 206.

16. Там же. Fasc. 2-3. P. 479, 489, 498-499, 510.

17. Насколько эти отношения были близкими, остается загадкой. Если верить письмам Л. Н. Вилькиной, К. А. Сомов был ее любовником (вероятно, очень недолго). Ответные письма К.А. Сомова не дают конкретных сведений на этот счет (РО ИРЛИ. Ф. 39. Ед. хр. 930).

18. Константин Андреевич Сомов. Письма. Дневники. Суждения современников. М.: Искусство, 1979.

19. Бенуа А.Н. Мои воспоминания. В 5 кн. М.: Наука, 1990. Кн. 4-5. С.78-93.

20. Богомолов Н.А. Михаил Кузмин: статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 1995. С.103.

21. Там же; также см.: Cheron G. The Diary of Mixail Kuzmin. (1905-1906)// Wiener Slawistischer Almanach. Band 17. 1986. S. 416-418.

22. О концепции любви у З.Н. Гиппиус см.: Matich Olga. Zinaida Gippius: Theory and Praxis of Love // Readings in Russian Modernism. To Honor Vladimir Fedorovich Markov. M.: Nauka, 1993. P.237 – 250; Гиппиус З. Contes d'amour // Возрождение. 1969. Paris. № 211. С.25-47.

23. Иванов Вяч. О любви дерзающей // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994. С. 87-90 (впервые: Факелы. СПб., 1907. № 2).

24. Бердяев Н. Метафизика пола и любви // Перевал. 1907. № 5. С. 7-17; № 6. С. 24-36.

25. И З.Н. Гиппиус, и Вяч. Иванов с Н.А. Бердяевым были едины в своей сакрализации брака как троичной структуры, где верхней точкой было единение с Богом, но З.Н. Гиппиус все же не смогла преодолеть своего чисто романтически-декадентского отвращения к плоти, она создала свою концепцию «влюбленности», где «оба были равны».

26. РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 73-78, Л. 82-83.

27. Иоганнес фон Гюнтер и его «Воспоминания»// Александр Блок. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. Т. 92. Кн. 5. М.: Наука, 1993. С.345; Письмо В. Брюсова к А. Шестеркиной от 15 февраля 1902 г.// Валерий Брюсов. Литературное наследство. Т. 85…С.649.

28. Бенуа А.Н. Указ. соч. Кн. 4-5. С.247.

29. В.Ландовская (Ванда Ландовски) – польская клавесинистка и пианистка, исполнительница старинной музыки (1879-1959). О ней см.: Константин Андреевич Сомов... С.111, 121, 266; Мочульский К. Валерий Брюсов. Paris: YMCA-Press, 1962. С.130.

30. Богомолов Н.А. Указ. соч. С. 249.

31. Там же. С. 103.

32. Там же. С. 67-98.

33. Л.Н. Вилькина вела довольно активную культурную жизнь, посещая все наиболее интересные и «модные» мероприятия, например: заседания кружка «Вечера Случевского», присутствовала на диспуте об Эросе в квартире Иванова, где выступал Волошин 18 октября 1906 г., была на чтении трагедии Ф. Сологуба «Дар мудрых пчел», которое состоялось 28 октября 1906 г. в театре В.Ф. Комиссаржевской и т. д. См.: Из дневника Ф.Ф. Фидлера // Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 3... С. 834; Максимилиан Волошин в Петербурге: осень 1906 г. Письма к М.В. Сабашниковой / Вступ. заметка и публикация В.П. Купченко // Минувшее. Исторический альманах. 21. СПб., 1997. С. 298; Из дневников М.А. Кузмина // Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 2… С. 152.

34. Письмо Письмо Л.Н. Вилькиной к К.А. Сомову. Б.д. РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 2.

Ведекинд Франк (1864-1918) – немецкий драматург. См.: История всемирной литературы. Т.8. М.: Наука, 1994. С. 330-332; A. Kutscher. Wedekind: Leben und Werk. Munchen, 1964.

35. Письмо Л.Н. Вилькиной к К.А. Сомову.<21.30.1908>. РО ГРМ. Ф. 133. Ед. хр. 216. Л. 55.

Здесь Л. Н. Вилькина пишет о том, что «обожает Фрагонара», зная, что К.А. Сомов также его ценил. См.: Константин Андреевич Сомов... С. 313, 419.

Фрагонар Жан Оноре (1732-1806) – французский живописец. См.: Искусство стран и народов мира. Краткая художественная энциклопедия в 5 тт. Т.5. М., 1981. С.215-216.

36. «Пока мы (я и Белла) сдаем квартиру, тогда она уедет к Н.М., и я тоже собираюсь за границу.» СПб. 14 дек. 1905 г. См.: Письма Зинаиды Афанасьевны Венгеровой к Софье Григорьевне Балаховской-Пети ... Fasc. 4. P.700.

37. Д. С. Мережковскому нравились некоторые стихотворения Л. Н. Вилькиной (см.: Письма Д.С. Мережковского к Л.Н. Вилькиной... С. 220), но В.Я. Брюсов давал ее творчеству негативную – и в целом справедливую оценку: «Не мог я по чести хвалить деревяшки Людм<илы> Ник<олаевны>, выдаваемые ею за сонеты, не мог, не мог, не мог!» – писал он А. А. Блоку 16 февраля 1907 г. См.: Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 1... С. 500. Рецензия В. Я. Брюсова на сборник Л. Н. Вилькиной «Мой сад» появилась в «Весах» (1907. № 1. С. 69-73).

38. Альманах «Гриф». 1903-1913. М., 1914. С. 52-53.

39. Возможно, речь идет о вечере в университете, где А. А. Блок, М.А. Кузмин и др. поэты читали свои стихи. Об этом вечере пишет М.А. Кузмин в своих дневниках, указывая, что Л. Н. Вилькина на нем присутствовала. К.А. Сомов им не упоминается:

«1 февраля 1907

<...> Повестка из университета, где пропечатаны "Незнакомка", "Куранты" и стихи Блока, Городецкого, Цензора и мои. <...> Я все время был с Сапуновым, был<и> Добужинский, Кустодиев, Гржебин, <Жилкин>, Нувель, Вилькина. <...>»;
«В университете 1 февраля 1907 г. состоялся “Вечер искусства”, организованный кружком молодых. Блок читал на нем стихи и драму “Незнакомка”». Об этом вечере см. также в воспоминаниях В.А. Зоргенфрея «А.А. Блок. (По памяти за 15 лет, 1906 – 1921 г.)» // Записки мечтателей. 1922. № 6. С. 134. См.: Из дневников М.А. Кузмина // Александр Блок. Новые материалы и исследования… Кн. 2. С. 155, 168.

40. «Мой друг – моя любовь – источник мук» – видоизмененная автоцитата из сонета Л. Н. Вилькиной «Товарищу»:
Но ты расторг сплоченный мною круг.

Отдай слова, которым не внимал ты.

Отдай мечты. Как мне, им чуждый стал ты, -

Мой враг – моя любовь – источник мук...

См.: Вилькина Л.Н. Мой сад. СПб.: Гриф, 1906. С. 58-59.

41. Скорее всего, имеются в виду М. А. Кузмин и В. Ф. Нувель.

42. См. прим. 30.

43. Платер – Николай Георгиевич (? – 1957) – коллекционер, устроитель выставок. См. о нем: Бенуа А.Н. Мои воспоминания. Кн. 4-5. С. 429-432; Константин Андреевич Сомов... С.150, 199, 544, 559.

44. Вероятно, речь идет о П. Маслове. См.: Богомолов Н.А. Указ. соч. С. 231.

45. Зина (здесь и далее) – З.А. Венгерова.

46. Письмо написано на плотной бумаге с отпечатанным на верху листа коричневой краской рисунком в квадратной рамке: голова юноши, (в венке, с серьгой), его рука, держащая за узду лошадь, сверху – растительный орнамент (листья).

47. Гофман – из контекста трудно установить, кто имеется в виду – Виктор Викторович Гофман (1884-1911) – поэт или Модест Людвигович Гофман (1887 -1959) – поэт, критик, литературовед. И тот, и другой вращались в среде символистов.

48. Весной 1907 г. А. Бенуа посетил Испанию. См.: Бенуа А.Н. Указ. соч. Кн.4-5. С. 453-454. О своем путешествии А. Бенуа писал К. А. Сомову:

«[Париж], 1 мая 1907 г.

<...> Я только что вернулся из Испании. Напрасно ты не поехал.» См.: Константин Андреевич Сомов... С. 453.

49. Очевидно, что Л. Н. Вилькиной было известно об отношениях М. А. Кузмина и К. А. Сомова осенью 1906 г. Несмотря на этот роман и дружбу, продолжавшуюся несколько лет, К. А. Сомов в 1916 г. писал в своем дневнике о бывшем любовнике и друге без какого-либо намека на нежные чувства в прошлом:

«31 декабря 1916 г.

<...> Днем у меня были Кузмин и Кожебаткин. Кузмин жалкий старичок, очень грязный и с совершенно черными ногтями, с седыми небритыми щеками. Мне было с ним скучно, показывал им свои рисунки. <...>» См.: Константин Андреевич Сомов... С. 169.

50. Гюнтер – см. прим. 27.

51. Валя (здесь и далее)- Вальтер Федорович Нувель (1871 – 1949). См. о нем: Бенуа А. Указ. соч.; Богомолов Н.А. Указ. соч. С. 216-304.

52. Потемкин Петр Петрович (1886-1926) – поэт. См.: Русская поэзия серебряного века. 1890 – 1917. Антология. М.: Наука, 1993. С. 665-669; Ремизов А.М. Петербургский буерак. Paris: LEV, 1981.

53. См. прим. 29.
Б и б л и о г р а ф и я
Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М.: Наука, 1977. 320с.

Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Сочинения в 2 т. Том 1. М.: Худож. лит., 1990. С. 3-34.

Аверинцев С. С., Андреев М. Л., Гаспаров М. Л., Гринцер П. А., Михайлов А. В. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика: Литературные эпохи и типы художественного сознания. М.: Наследие, 1994. С. 3-38.

Адаскина Н. Художественная теория русского авангарда // Вопросы искусствознания. М., 1994. № 1. С. 322-330.

Азадовский К. М. О «народном» поэте и «святой Руси» («Гагарья судьбина» Николая Клюева) // Новое литературное обозрение. № 5. 1993. С. 88-103.

Азадовский К. М., Дьяконова Е. М. Бальмонт и Япония. М.: Наука, 1991. 190 с.

Азадовский К. М., Лавров А. В. З. Н. Гиппиус: метафизика, личность, творчество // Гиппиус З. Н. Сочинения. Стихотворения. Проза. Л.: Худож. лит., 1991. С. 3-49.

Александр Блок и Андрей Белый. Переписка. М., 1940. 497 с.

Алексей Ремизов. Исследования и материалы / Отв. ред. А. М. Грачева. СПб.: Изд. Дмитрия Буланина, 1994. 286 с.

Альманах «Гриф». 1903-1913. М., 1914. 187 с.

Андреева-Бальмонт Е. А. Воспоминания. М.: Изд. имени Сабашниковых, 1996.

Андрей Белый: Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М.: Сов. писатель, 1988. 831 с.

Анненский И. Ф. Стихотворения и трагедии. Л.: Сов. писатель, 1990. 639 с.

Антология акмеизма: Стихи. Манифесты. Статьи. Заметки. Мемуары / Вступит ст., сост. и прим. Т. А. Бек. М.: Моск. рабочий, 1997. 395 с.

Асмус В. Ф. Философия и эстетика русского символизма // Литературное наследство. Т. 27-28. М., 1937. С. 1-53.

Аристотель. Поэтика. Риторика. СПб.: Азбука, 2000. С. 21-80.

Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение действительности в западноевропейской литературе. М.: Прогресс, 1976. 557 с.

Ахматова А. А. Сочинения. Т. 1-3. Париж: YMCA-Press, 1983.

Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1969. 490 с.

Бальмонт К. Д. Элементарные слова о символической поэзии // Бальмонт К. Горные вершины. М.: Гриф, 1904. С. 75-95.

Баран Х. Поэтика русской литературы начала XX века. М.: Прогресс; Универс, 1993. 368 с.

Батай Ж. Литература и зло. М.: Изд. МГУ, 1994. 167 с.

Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. М.: Худож. лит., 1986. 543 с.

Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1979. 422 с.

Башмакова Н. В. Слово и образ: О творческом мышлении Велимира Хлебникова. Хельсинки, 1987. 288 с.

Белая Г. Авангард как богоборчество // Вопросы литературы. 1992. Вып. III. С. 115-124.

Белая Г. Смена кода в русской культуре XX века как экзистенциальная ситуация // Литературное обозрение. 1996. № 5/6. С. 111-116.

Белый А. Арабески. М., 1911.

Белый А. Начало века. М.: Худож. лит., 1990. С. 304-316.

Белый А. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994. 528 с.

Белый А. Символизм. М.: Мусагет, 1910. 673 с.

Белый А. Сочинения в 2 т. М.: Худож. лит., 1990.

Белый А. Sanctus amor (рец.) // Весы. 1908. № 3. С. 90-92.

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. В 5 кн. М.: Наука, 1990.

Бердяев Н. А. Декадентство и мистический реализм // Русская мысль. 1907. №6. С.114-123.

Бердяев Н. А. Кризис искусства. М.: СП Интерпринт, 1990. 48 с. (Репринт издания 1918 г.).

Бердяев Н. А. Метафизика пола и любви // Перевал. 1907. № 5. С. 7-17; № 6. С. 24-36.

Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989. 608 с.

Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л.: Худож. лит., 1973. 568 с.

Бирюков С. Зевгма: Русская поэзия от маньеризма до постмодернизма. Пособие для учащихся. М.: Наука, 1994. 286 с.

Бирюков С. Теория и практика русского поэтического авангарда. Тамбов, 1998. 232 с.

Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. В 20 т. Т. 1-5. М.: Наука, 1997.

Блок А. А. Собрание сочинений в 8 т. М.: Худож. лит., 1960.

Блоковский сборник VII: А. Блок и основные тенденции развития литературы начала XX века / Ред. З. Г. Минц. Тарту, 1986. 162 с. (Учен. зап. Тарт. ун-та. Вып. 735).

Блоковский сборник X: А. Блок и русский символизм: Проблемы текста и жанра / Ред. З. Г. Минц. Тарту, 1990. 183 с. (Учен. зап. Тарт. ун-та. Вып. 881).

Бобринская Е. Концепция нового человека в эстетике футуризма // Вопросы искусство­знания. 1995. №1/2. С. 476-495.

Бобринская Е. «Предметное умозрение» (К вопросу о визуальном образе текста в кубо­футуристической эстетике) // Вопросы искусствознания. 1993. № 1. С. 31-48.

Богомолов Н. А. «Мы – два грозой зажженные ствола... »: Эротика в русской поэзии – от символизма до обериутов // Литературное обозрение. 1991. № 11. C. 52-58.

Богомолов Н. А. Итальянские письма Нины Петровской // Русско-итальянский архив. Trento, 1997. С. 115-155.

Богомолов Н. А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 317 с.

Бодлер Ш. Искусственные Раи. М.: ЛИА Р. Элинина, 1991. 135 с.

Бройтман С. Н. Из словаря «Русский символизм» // Дискурс. 1998. № 7. С. 92-97.

Бройтман С. Н. Русская лирика XIX – начала XX в. в свете исторической поэтики: Субъектно-образная структура. М.: Изд. РГГУ, 1997. 307 с.

Брюсов В. Я. Дневники 1891 – 1910. М., 1927. 345 с.

Брюсов В. Я. О искусстве. М., 1899. С. 14-27.

Брюсов В. Я. Письма к Л. Н. Вилькиной / Публ. С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного Отдела Пушкинского дома на 1973 г. Л.: Наука, 1976. С. 126-135.

Брюсов В. Я. Собрание сочинений в 7 т. М.: Худож. лит., 1973-1975.

Брюсов В. Я. Среди стихов. 1894-1924: Манифесты. Статьи. Рецензии. М.: Сов. писатель, 1990. 720 с.

Буало Н. Поэтическое искусство. М.: ГИХЛ, 1957. 232 с.

Бурлюк Д. Д. Галдящие «бенуа» и новое русское национальное искусство. Б. м., б. г.

Васильев И. Е. Русский литературный авангард начала XX века (Группа 41о). Екатеринбург, 1995. 147 с.

Вейдле В. Умирание искусства // Самосознание европейской культуры XX века. М.: Политиздат, 1991. С. 268-292.

Вилькина Л. Н. Мой сад: Сонеты и рассказы. М.: Гриф, 1904. 212 с.

Волошина-Сабашникова М. Зеленая змея: мемуары художницы. СПб.: Андреев и сыновья, 1991. 412 с.

Волынский А. Л. Декадентство и символизм // Борьба за идеализм. СПб., 1900. С. 23-34.

Воспоминания о Серебряном веке. М.: Республика, 1993. 559 с.

Воспоминания об Андрее Белом. М.: Республика, 1995. 590 с.

Время Дягилева: Универсалии Серебряного века: Материалы третьих Дягилевских чтений. Вып. первый. Пермь: Арабеск, 1993. 262 с.

Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М.: Новое литературное обозрение, 1995. С. 237-306.

Гаспаров В. Еще раз о прекрасной ясности: эстетика М. Кузмина в зеркале ее символического воплощения в поэме «Форель разбивает лед» // Wiener Slawisticher Almanach. 1989. Band 24. S. 110-124.

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4 т. М.: Искусство, 1968-1973.

Гинзбург Л. Я. Записи 20-30-х годов // Новый мир. 1992. № 6. С. 159.

Гинзбург Л. Я. О лирике. М.-Л.: Сов. писатель, 1964. 384 с.

Гинзбург Л. Я. Претворение опыта. Рига – Л., 1981. С.161-162.

Гиппиус-Мережковская З. Н. Дмитрий Мережковский. Париж, 1951. С.142-160.

Гиппиус З. Н. О бывшем // Возрождение. Paris, 1970. № 218. С. 52-70; № 219. С. 57-75; № 220. С. 53-75.

Гиппиус З. Н. Стихотворения. СПб.: Академический проект, 1999. 592 с.

Гиппиус З. Н. Собрание стихов. 1889-1903 гг. М.: Скорпион, 1904. 344 с.

Гиппиус З. Н. Чертова кукла: Проза. Стихотворения. Статьи. М.: Современник, 1991. 585 с.

Гиппиус З. Н. Contes d'Amour (Дневник любовных историй) // Возрождение. 1969. № 211-212.

Гнедов В. Собрание стихотворений / Под ред. Н. Харджиева и М.Марцадури. Тренто, 1992. 276 с.

Городецкий С. М. Избранные произведения. В 2 т. М., 1987.

Гофман М. Романтизм, символизм и декадентство: Книга о русских поэтах последнего 10-летия. М., 1909. 189 с.

Григорьев В. П. В. Хлебников: от театра размеров к театру невозможного // Новое литературное обозрение. М., 1998. № 33. С. 108-117.

Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1986. 256 с.

Гриц Т. С. Проза Велемира Хлебникова // Литературное обозрение. 1996. № 5/6. С. 19-29.

Гречишкин С. С., Лавров А. В. Биографические источники романа Брюсова «Огненный ангел» // Wiener Slawistischer Almanach. 1978. Bd. 1. S. 79-107; Bd. 2. S. 73-96.

Гройс Б. Рождение социалистического реализма из духа русского авангарда // Вопросы литературы. 1992. Вып. I. С. 42-61.

Грякалова Н. Ю. Акмеизм: Мир, творчество, культура // Русские поэты «Серебряного века»: В 2 т. Антология. Т. 1. Л.: Изд. ЛГУ, 1991. С. 5-30.

Грякалова Н. Ю. Н. С. Гумилев и проблемы эстетического самоопределения акмеизма // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб.: Наука, 1994. С. 103-123.

Грякалова Н. Ю. От символизма к авангарду. Опыт символизма и русская литература 1910-х ­ 1920-х годов (Поэтика. Жизнетворчество. Историософия). СПб., 1998. Авторе­ферат дисс. на соиск. учен. степ. докт. филол. наук. СПб., 1998. 36 с.7

Гумилев Н. С. Стихи. Проза. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1992. 544 с.

Гумилев Н. С. Колчан. Стихи. М.-Пг.: Альциона, 1916. 102 с.

Гурвич И. Анна Ахматова и новое мышление // Russian Literature. 1997. Vol. XLI. № II. C. 121-195.

Гуро Е. Небесные верблюжата. Ростов-на-Дону: Изд. Рост. ун-та, 1993. 284 с.

Гуро Е. Сочинения. Berkeley, 1996. 365 с.

Гуро Е. Шарманка: Пьесы. Стихи. Проза. СПб.: Сириус, 1909. 241 с.

Гурьянова Н. Толстой и Ницше в «творчестве духа» Елены Гуро // Europa Orientalis. 1994. № 1. С. 63-76.

Гюнтер Х. Художественный авангард и социалистический реализм // Вопросы литературы. 1992. Вып. III. С. 161-175.

Дуганов Р. В. Велимир Хлебников. Природа творчества. М.: Сов. писатель, 1990. 349 с.

Дёринг-Смирнова И. Р., Смирнов И. П. «Исторический авангард» с точки зрения эволюции художественных систем // Russian Literature. 1980. № VIII. С. 401-468.

Евреинов Н. Театр для себя. В 2 ч. Пг., 1915-1916.

Ермилова Е. В. Теория и образный мир русского символизма. М., 1989. 203 с.

Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда. СПб.: Академический проект, 1995. 471 с.

Жизнь и смерть Нины Петровской / Публ. О. Гарэтто // Минувшее. 8. Париж, 1989. С. 7-138.

Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб.: AXIOMA, 1996. 230с.

Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм // Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л.: Наука, 1977. С. 100-121.

Жирмунский В. М. Творчество Анны Ахматовой. Л.: Наука, 1973. 183 с.

Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994.

Жолковский А. К. Страх, тяжесть, мрамор (Из материалов к жизнетворческой биогра­фии Ахматовой) // Wiener Slawistischer Almanach. Bd 36. 1995. С. 119-154.

Забытый авангард. Россия. Первая треть XX столетия / Сост. К. Кузьминский, Дж. Янечек, А. Очеретянский. Wien, 1988 (Wiener Slawistisher Almanach. Sbd. 21).

Закржевский А. В царстве женственной неги (поэзия Александра Блока) // В мире искусств. 1907. № 9-10. С. 17.

Зенкевич М. А. Сказочная эра: Стихотворения. Повесть. Беллетристические мемуары. М.: Школа-Пресс, 1994. 687 с.

Зиновьева-Аннибал Л. Д. Кольца. М.: Скорпион, 1904. 224 с.

Зиновьева-Аннибал Л. Д. Трагический зверинец. Рассказы. Томск: Водолей, 1997. 223 с.

Злыднева Н. Рукописное в поэтике авангарда // Русский авангард в кругу европейской культуры. М., 1993. С. 71-74.

Иванов Вяч. И. Борозды и межи. М., 1916. 139 с.

Иванов Вяч. И. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994. 428с.

Иванов Вяч. И. Символисты и символизм // Заветы. 1914. № 2. Отд. 2. С. 71-84.

Иванов Вяч. И. Собрание сочинений. Т. 1-3. Брюссель, 1971-1979.

Иванов Вяч. Вс. Хлебников и типология авангарда ХХ века // Russian Literature. 1990. Vol. XXVII. № 1. С. 12-25.

Иванов Вяч. Вс. 1913 год. Триптих (III. Пастернак и бессмертие: 1913) // Иванов Вяч. Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. В 2 т. Т. 2. М., 2000. С. 210-214.

Иванова Л. В. Воспоминания: Книга об отце / Подг. текста и комм. Дж. Мальмстада. М.: Культура, 1992. 428 с.

Из переписки Н. И. Петровской / Публ. Р. Л. Щербакова и Е. А. Муравьевой // Минувшее. Т. 14. М.; СПб., 1993. С. 367-396.

Исаев С. Г. Поэтика и семиотика «взрыва» в прозе А. Блока // Александр Блок и миро­вая культура. Великий Новгород, 2000. С. 133-141.

История русской литературы. В 4 т. Т. 4 / Ред. К. Д. Муратова. Л., Наука, 1983.

История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли в 5 т. М.: Искусство, 1962-1970.

Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. 367 с.

Канчефф Э. Заметки о понимании декадентской и символистской литературы // Кон­стан­тин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века. Вып. 4. Иваново, 1999. С. 204-213.

Кихней Л. Г. Философско-эстетические принципы акмеизма и художественная практика Осипа Мандельштама. М.: Диалог-МГУ, 1997. 232 с.

Клинг О. А. Футуризм и «старый символистский хмель» // Вопросы литературы. 1996. № 5. С. 56-62.

Клинг О. А. Влияние символизма на постсимволистсткую поэзию в России 1910-х годов (проблемы поэтики). М., 1996. Автореферат дисс. на соиск. учен. степ. докт. филол. наук. М., 1996. 49 с.

Клинг О. А. Поэтический стиль М. Цветаевой и приемы символизма: притяжение и отталкивание // Вопросы литературы. 1992. № 3. С. 70-91.

Клинг О. А. Продуктивность художественных открытий // Вопросы литературы. 1983. № 1. С. 213-220.

Клинг О. А. Стилевое становление акмеизма: Н. Гумилев и символизм // Вопросы лите­ратуры. 1995. Вып. 5. С. 101-125.

Клуге Р.-Д. Символизм и авангард в русской литературе – перелом или преемствен­ность? // Литературный авангард. Особенности развития. М., 1993. С. 53-69.

Клюс Э. Ницше в России. Революция морального сознания. СПб.: Академический проект, 1999. 240 с.

Кобринский А. А. Поэтика «ОБЭРИУ» в контексте русского литературного авангарда ХХ века. В 2 кн. М.: Изд. Моск. культурологич. лицея, 1999.

Ковтун Е. Ф. Русская футуристическая книга. М.: Искусство, 1990. 357 с.

Колобаева Л. А. Иван Бунин и модернизм // Научные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1998. С. 173-188.

Колобаева Л. А. Концепция личности в русской литературе рубежа XX-XIX веков. М.: Изд. МГУ, 1990. 334 с.

Константин Андреевич Сомов: Письма. Дневники. Воспоминания современников. М.: Искусство, 1979. 624 с.

Корецкая И. Над страницами русской поэзии и прозы начала века. М.: Радикс, 1995. 380 с.

Корман Б. О. Целостность литературного произведения и экспериментальный словарь литературоведческих терминов // Содержательность форм в художественной литерату­ре. Куйбышев, 1990. С. 29.

Корниенко С. В «Сетях» Михаила Кузмина. Новосибирск: Изд. НГПУ, 2000. 147 с.

Крусанов А. В. Русский литературный авангард: 1907-1932. В 3 т. Т. 1. СПб.: Новое литературное обозрение, 1996. 320 с.

Крученых А. Заумный язык у Сейфуллиной... Книга 127-я. Изд-е Всероссийского союза поэтов. М., 1925.

Крученых А. Сдвигология русского стиха. М., 1922. 80 с.

Крученых А. Собственные рассказы и рисунки детей. Собрание А. Крученыха. Б. м., 1914.

Крученых А. Фактура слова: Декларация. М., 1923.

Крученых А. Е. Избранное / Под ред. В.Маркова. Munich: Wilhelm Fink Verlag, 1973. 421 с.

Кузмин М. А. Избранные произведения. Л.: Худож. лит., 1990. 576 с.

Кузмин М. А. Неизданная несобранная проза. Berkeley, 1990. (Modern Russian Literature and Culture. Vol. 8, 9).

Кшицова Д. Поэтика русского модернизма и раннего авангарда (Импульсы Романа Якобсона) // Sbornik praci filosoficke fakulty Brnenske University. Brno, 1996. C. 221-228.

Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы. Жизнь и литературная деятельность. М.: Но­вое литературное обозрение, 1995. 335с.

Лавров А. В. Вокруг гибели Надежды Львовой // De visu. 2 (3). 1993. С. 5-12.

Лавров А. В. Мифотворчество аргонавтов // Миф. Фольклор. Литература. Л.: Наука, 1978. С. 167-168.

Лавров А. В. «Новые стихи Нелли» – литературная мистификация Валерия Брюсова // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1985. М.: Наука, 1987. С. 70-96.

Ланн Ж. К. Русский футуризм // История русской литературы. XX век. Серебряный век. М., 1995.

Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семанти­ческая поэтика как потенциальная культурная парадигма // Russian Literature. 1974. № 7/8. С. 47-82.

Лейдерман Н. Л. Логика бунта: к характеристике художественной системы раннего Маяковского // Проблемы взаимодействия метода, стиля и жанра в советской литера­туре. Свердловск, 1990. С. 3-17.

Лекманов О. Книга об акмеизме. М., 1998. (Учен. зап. Московского культурологичес­кого лицея № 1310. Сер. Филология. Вып. 4).

Лившиц Б. К. Полутороглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л.: Сов. писатель, 1989. 720 с.

Литературное наследство. Т. 85. Валерий Брюсов. М.: Наука, 1976. 854 с.

Литературное наследство. Т. 89. Александр Блок. Письма к жене. М.: Наука, 1978. 414 с.

Литературное наследство. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 1-5. М.: Наука, 1980-1993.

Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. В 2 кн. М.: Наука, 1991-1994.

Литературно-эстетические концепции в России конца XIX – начала XX в. М.: Наука, 1975. 415 с.

Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М.: Изд. МГУ, 1980. 639 с.

Локс К. Повесть об одном десятилетии (1907-1017) / Публ. Е. В. Пастернак и К. М. Поливанова // Минувшее. Т. 15. М.; СПб., 1994. С. 40-41.

Лосев А. Модернистская модель // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. № 1. 1996. С. 14-17.

Лосев А. Ф., Шестаков В. П. История эстетических категорий. М.: Искусство, 1965. 376 с.

Лотман Ю. М. Между вещью и пустотой (из наблюдений над поэтикой сборника Иосифа Бродского «Урания») // Лотман Ю. М. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 731-732.

Лукницкая В. К. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л.: Лениздат, 1990. 302 с.

Лундберг Е. О футуризме // Русская мысль. 1914. № 3. С. 19-23.

Львов В. Сатиры и нимфы (Литература за прошлый год) // Образование. 1908. № 1. С. 67.

Львова Н. Старая сказка. М.: Альциона, 1914. 128 с.

Магомедова Д. М. Автобиографический миф в творчестве А. Блока. М.: Мартин, 1997. 224 с.

Магомедова Д. М. Концепция «музыки» в творчестве А. Блока. Автореф. дис. на соиск. учен. степ. канд. филол. наук. М.: Изд. МГУ, 1975. 27 с.

Маковский Ф. Что такое русское декадентство // Образование. 1905. № 9. Отд. 1. С. 125.

Малевич К. Собрание сочинений в 5 т. Т. 1. М.: Гилея, 1995.

Мандельштам О. Э. Сочинения. В 2 т. М.: Худож. лит., 1990.

Маритен Ж. Ответственность художника // Самосознание европейской культуры XX века. М.: Политиздат, 1991. С. 171-207.

Марков В. Манифесты и программы русского футуризма. Munchen, 1967. 378 с.

Марков В. О Хлебникове (попытка аналогии и сопротивления) // Марков В. О свободе в поэзии. СПб.: Изд. Чернышева, 1994. С. 170-213.

Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. В 13 т. М.: Худож. лит., 1955-958.

Мережковский Д. С. Эстетика и критика. В 2 т. Т. 1. М.: Искусство; Харьков: Фолио, 1994.

Минералова И. Русская литература серебряного века (поэтика символизма). М.: Изд. Лит. ин-та им. Горького, 1999. 226 с.

Минский Н. Альма: Трагедия из современной жизни. В 3-х действиях. СПб., 1900. 127 с.

Минц З. Г. Блок и русский символизм // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 1. М.: Нау­ка, 1980. С. 98-172.

Минц З. Г. Неопубликованное произведение Елены Гуро «Бедный рыцарь» // Russian Li­te­ra­ture XXIX (1991). С. 1-24.

Минц З. Г. Об эволюции русского символизма (К постановке вопроса: тезисы) // А. Блок и основные тенденции развития литературы начала XX века. Блоковский сборник. Тарту VII. Тарту, 1986. С. 7-24.

Минц З. Г. Футуризм и «неоромантизм» (к проблеме генезиса и структуры «История бед­ного рыцаря» Ел. Гуро) // Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 822. Тарту, 1988. С. 109-121.

Мир Велимира Хлебникова: Статьи. Исследования (1911-1998). М.: Языки русской культуры, 2000. 880 с.

Мирза-Авакян М. Л. Из истории поэзии русского модернизма 1890-1900-х гг.: (Вопросы становления поэтических школ). Автореферат дисс. на соиск. учен. степ. докт. филол. наук. Ереван, 1975. 25 с.

Мирза-Авакян М. Л. Образ Нины Петровской в творческой судьбе В. Я. Брюсова // Брю­сов­ские чтения 1983 года. Ереван, 1985. С. 223-234.

Михаил Кузмин и русская культура XX века: Тезисы и материалы конференции 15-17 мая 1990 г. Л., 1990. 256 с.

Модернизм и постмодернизм в русской литературе и культуре / Под. ред. П. Песонена, Ю. Хейонена и Г. В. Обатнина. Helsinki, 1996. 486 c.

Мочульский К. Валерий Брюсов. Paris, 1962. 148 с.

Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. М.: Искусство, 1994. 352 с.

Нарбут В. И. Избранные стихи. Paris: La presse Libre, 1983. 285 с.

Нарбут В. И. Стихотворения. М.: Современник, 1990. 445 с.

Недоброво Н. В. Анна Ахматова // Ахматова А. А. Сочинения. Т.3. Париж: YMCA-Press, 1983. С.470-489.

Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М.: Новое литературное обозрение, 1997. 425 с.

Нива Ж. Русский символизм // История русской литературы. XX век. Серебряный век. М., 1995. С. 73-105.

Никольская Т. Игорь Терентьев – поэт и теоретик «Компании 410» // Терентьев И. Собрание сочинений. Eurasiatica. T. 7. Bologna, 1988. С. 22-36.

Ницше Ф. Сочинения в двух томах. М.: Мысль, 1990.

Оболенская (Хабиас) Н. Собрание стихотворений / Изд. подг. А. Галушкин, В. Нехотин. М.: Совпадение, 1997. 143 с.

Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства// Самосознание европейской культуры XX века. М.: Политиздат, 1991. С. 230-263.

Офросимов Ю. Джеттатура // Новое русское слово. 1954. 17 января.

Пайман А. История русского символизма. М.: Республика, 1998. 415 с.

Паперный В. З. Культура Два. М.: Новое литературное обозрение, 1996. 384 с.

Пастернак Б. Л. Об искусстве. М.: Искусство, 1990. 399 с.

Первый журнал русских футуристов. № 1/2 .Пг., 1914.

Петровская Н. Sanctus amor. М.: Скорпион, 1908. 125 с.

Петровская Н. Из «Воспоминаний» / Публ. Ю. А. Красовского // Литературное наслед­ство. Т. 85. М.: Наука, 1976. С. 773-789.

Песонен П. Тексты жизни и искусства: Статьи по русской литературе. Хельсинки, 1997. (Slavica Helsingensia. 18). 194 с.

Петров В. Калиостро: Воспоминания и размышления о М. А. Кузмине / Публ. Г. Шма­ко­ва // The New Review. Новый Журнал. 1968. Кн. 163. С. 98-112.

Письма Андрея Белого к Н. И. Петровской / Публ. А. В. Лаврова // Минувшее. Т. 13. М.; СПб., 1993. С. 198-214.

Письма З. А. Венгеровой к С. Г. Балаховской-Пети / Publications, commentaries et notes de Rosina Neginsky // Revue des etudes slaves. 1995. T. 67. Fasc. 1-4.

Письма Д. С.Мережковского к Л. Н. Вилькиной / Публ. В. Н. Быстрова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1991 год. СПб.: Академический проект, 1994. С. 209-251.

Письма З. Н. Гиппиус В. Я. Брюсову // Российский литературоведческий журнал. № 5-6. М., 1994. С. 276-322.

Письма Н. И. Петровской к О. И. Ресневич-Синьорелли и Ю. Айхенвальду / Публ. Э. Гарэтто // Минувшее. 8. Париж, 1989. С. 133-138.

Письмо Н. И. Петровской к А. С. Ященко // Русский Берлин. 1921-1923. Paris: YMCA-Press, 1983. С. 230-231.

Поляков В. Книги русского кубофутуризма. М.: Гилея, 1998.

Пощечина общественному вкусу. М.: Изд. Г. Л. Кузмина, 1913.

Поэзия русского футуризма. СПб.: Академический проект, 1999. 752 с.

Радин Е. П. Футуризм и безумие. СПб., 1914. 95 с.

Раскина Е. Ю. Мотив «благочестивого творчества» («смиренного знания») в художест­вен­ной программе акмеизма // Русская литература. 1999. № 3. С. 168-175.

«Распоясанные письма» В. Розанова / Вступление, публ. и прим. М. Павловой // Литера­тур­ное обозрение. № 11. 1991. С. 67-71.

Ремизов А. М. Весеннее порошье. СПб.: Сирин, 1915.

Ремизов А. М. Взхвиренная Русь. М.: Советская Россия, 1990. 398 с.

Ремизов А. М. Петербургский буерак. Paris: LEV, 1981.

Ремизов А. М. Собрание сочинений. В 8 т. СПб.: Шиповник, 1910-1912.

Русская литература конца XIX – начала XX в. 1901-1907. М.: Наука, 1971.592 с.

Русская литература конца XIX – начала XX в. 1908-1917. М.: Наука, 1972.

Русская литература конца XIX – начала XX в. Девяностые годы. М.: Наука, 1968. 423 с.

Русская поэзия серебряного века. 1890-1917: Антология. М.: Наука, 1993. 784 с.

Русский литературный авангард. Тренто, 1990. 289 с.

Русский футуризм: теория, практика, критика, воспоминания / Сост. В. Н. Терехина, А. П. Зименков. М.: Наследие, 2000. 480с.

Рыкающий Парнас. СПб., 1913.

Савкина И. Образ богоматери и проблема идеально-женственного в русской женской поэзии XX века// Русские писательницы и литературный процесс в конце XVIII – первой трети XX вв. Band 2. Verlag F. K. Gopfert – Wilhelmshorst, 1995. С. 155-168.

Садок судей. [Сб. I. СПб.,] 1910.

Садок судей. Сб. II. СПб., 1913.

Сарабьянов Д. В. Русский авангард перед лицом религиозной философской мысли // Вопросы искусствознания. 1993. № 1. С. 7-19.

Сартр Ж.-П. Бодлер // Бодлер Ш. Цветы зла. М.: Высшая школа, 1993. С. 318-449.

Сарычев В. А. Эстетика русского модернизма: Проблемы «жизнетворчества». Воронеж: Изд. Воронежского ун-та, 1991. 317 с.

Сахно И. М. Русский авангард: живописная теория и поэтическая практика. М.: Диалог-МГУ, 1999. 389 с.

Светлое око мира (круглый стол по авангарду) // Человек. 1990. № 2. С. 75-82.

Сегал Д. М. Память зрения и память смысла (Опыт семантической поэтики. Предварительные заметки) // Russian Literature. 1974. № 7/8. С. 121-131.

Секе К. Дихотомия культуры и «субкультуры» в русском модернизме // Studia Slavica Hungariae. 42. 1997. C. 417-423.

Серебряный век в России. Избранные страницы. М.: Радикс, 1993. 340 с.

Серебряный век русской литературы. Проблемы, документы. М.: Изд. МГУ, 1996. 172 с.

Сиднева Т. Исчерпание великого опыта (о судьбе русского символизма) // Искусство XX века: Уходящая ли эпоха. Сб. ст. Т. I. Нижний Новгород, 1997. С. 452-470.

Силард Л. Теория карнавализации. От Вячеслава Иванова до М. Бахтина. Будапешт, 1989. 242 с.

Смирнов И. П. Барокко и опыт поэтической культуры начала XX века // Славянское барокко: Историко-культурные проблемы эпохи. М.: Наука, 1971. С. 335-361.

Смирнов И. П. Бытие и творчество. СПб., 1996. 192 с. (Приложение к альманаху «Ка­нун». Вып. 1).

Смирнов И. П. Психодиахронологика: Психоистория русской литературы от романтиз­ма до наших дней. М.: Новое литературное обозрение, 1994. 351 с.

Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М.: Наука, 1977.

184 с.

Соловьев В. С. Сочинения. В 2 т. М.: Правда, 1988.

Сологуб Ф. К. Символизм о символизме // Заветы. 1914. № 2. С. 75.

Сологуб Ф. К. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1975. 453 с.

Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка: Семиотические проблемы лингви­сти­ки, философии, искусства. М.: Наука, 1985. 332 с.

Сюриа М. Жорж Батай или Работа смерти // Иностранная литература. 2000. №4. С. 164-177.

Тамарченко Н. Д. Автор-творец // Литературоведческие термины (материалы к словарю). Коломна, 1999. Вып. 2. С. 5-6.

Тастевен Г. Футуристы: (На пути к новому символизму). С приложением главных футуристических манифестов Маринетти. М.: Ирис, 1914.

Терентьев И. Крученых грандиозарь. Тифлис, 1919. 123 с.

Терентьев И. Собрание сочинений. Eurasiatica. T. 7. Bologna, 1988.

Терентьевский сборник. М.: Гилея, 1996.

Тименчик Р. Д. Заметки об акмеизме // Russian Literature. 1974. № 7/8. С. 19-46.

Тихвинская Л. Кабаре и театры миниатюр в России. 1908-1917. М.: Культура, 1995. 412 с.

Толстой Л. Н. Что такое искусство? // Толстой Л. Н. Собрание сочинений В 20 т. Т. 15. М.: Худож. лит., 1964. С. 44-242.

Топоров В. Н. О «блоковском слое» в романе Андрея Белого «Серебряный голубь» // Russian Literature. Vol. XL. № II. 1996. С. 167-190.

Трансцендентальный; Трансцендентный // Философский энциклопедический словарь. М.: Сов. энциклопедия, 1989. С. 665.

Требник троих. Сборник стихов и рисунков. М.: Изд. Г. Л. Кузьмина и С. Д. Доленского, 1913.

Туфанов А. В. К зауми. Фоническая музыка и функции согласных фонем. Пг., 1924. 53 с.

Туфанов А. В. На пути к вечной юности // Северный гусляр. № 10-11. 1915. С. 35-38.

Туфанов А. В. Ушкуйники. Сост. Ж.-Ф. Жаккар и Т. Никольская. Berkeley, 1991. (Berkeley Slavic Specialities. Modern Russian Literature a. Culture. Studies and Texts. Vol. 27).

Туфанов А. В. Автобиография / Публ. Н. А. Богомолова // Русский авангард в кругу европейской культуры. М., 1993. С. 89-93.

Тырышкина Е. В. «Крестовые сестры» А. М. Ремизова (поэтика и концепция). Ново­сибирск: Изд. НГПУ, 1997. 235 с.

Тырышкина Е. В. «Крестовые сестры» А. М. Ремизова: Интерпретация Апокалипсиса (функционирование мотива «чужого» текста) // Russian Literature. 1995. Vol. XXXVII. P. 109-126.

Тырышкина Е. В. «Синайский патерик» в «Крыльях» М.Кузмина (христианский текст в нехристианском контексте) // Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX вв. Петрозаводск, 1994. С. 300-307.

Тырышкина Е. В. А. М. Ремизов и идейно-художественные поиски символизма (к проб­леме метода) // Русская литература XX века. Екатеринбург, 1992. С. 72-79.

Тырышкина Е. В. З. Гиппиус – Е. Гуро: идеал фемининности // VI AICCEESS World Congress, Tampere, Finland, 29 July – 3 August 2000. Abstracts. Tampere, 2000. С. 443-444.

Тырышкина Е. В. Л. Вилькина. В поисках собственного образа // Models of Self: Russian Women's Autobiographical Texts. Helsinki: Kikimora, 2000. C. 141-154.

Тырышкина Е. В. Мотивы старообрядчества в творчестве А.М. Ремизова // Ученые за­писки Таллиннского гос. пед. ун-та. A 13. Humaniora. Русская литература XX века в контексте европейской культуры. Таллинн, 1998. С.41-47.

Тырышкина Е. В. От декаданса к футуризму – логика эстетической эволюции (русская литература конца 19-го – начала 20-го века) // Slavia Orientalis. 1999. № 4. С. 537-548.

Тырышкина Е. В. Принципы мимесиса в русском авангарде 1910-х – 1920-х гг.) // Текст: проблемы и методы исследования. Барнаул, 2000. С. 106-116.

Тырышкина Е. В. Пространственное моделирование мира в русском литературном аван­гарде (функционирование и трансформация модели «тело-храм» // Obraz swiatyni w kulturze europejskiej. Prace interdyscyplinarne. W 2 ch. Chesc. 2. Czestochowa, 2001. S. 109-121.

Тырышкина Е. В. Религиозная концепция Е. Гуро и принципы авторской репрезентации в свете апокрифической традиции // Studia Slavica Finlandensia, Tome XVI. № 1. Institute for Russian and East European Studies, Helsinki, 1999. С.150-160.

Тырышкина Е. В. Сны и явь героинь «Крестовых сестер» А. М. Ремизова // Алексей Ремизов. Исследования и материалы. СПб., 1994. С. 53 – 57.

Тырышкина Е. В. Структура творческого акта в русском литературном авангарде (1910-е – начало 1910-х гг.) // Opera Slavica. Slavisticke Rozhledy. Brno, 2001. XI/1. C. 1-9.

Тырышкина Е. В. Сюжет Саломеи – Иродиады в литературе 19 – начала 20 в. // Literatura Rosyjska. Nowe zjawiska. Reinterpretacje. Katowice, 1995. С. 82 – 98.

Тырышкина Е. В. Функции культуры старообрядчества в эстетико-философской концеп­ции А. М. Ремизова // Slavia Orientalis. 2001. № 3. C. 287 – 297.

Тырышкина Е. В. Функционирование мотивов древнерусской культуры в «Крестовых сестрах» А. М. Ремизова // Slavia Orientalis.1995. № 4. С. 6-14.

Тырышкина Е. В. Ценностная ориентация автора в авангарде. К вопросу о традициях символизма (Хлебников, Маяковский, Крученых) // Велимир Хлебников и мировая художественная культура на рубеже тысячелетий. VII международные Хлебниковские чтения. 7-9 сентября 2000г. Астрахань, 2000. С. 92-97.

Тырышкина Е. В. Эстетика русского литературного авангарда (1910-е – 1920-е гг.): Учеб­ное пособие по спецкурсу. Новосибирск: ИДМИ, 2000. 84 с.

Тырышкина Е. В. Эстетика символизма в русской литературе 1900-х – 1910-х гг. // Prze­glad Rusycyztyczny. 2000. № 1(89). С. 7-21.

Тырышкина Е. В. «Sanctus amor» Н. Петровской в восприятии А. Белого // Literatura Rosyjska w nowych interpretacjach. Katowice, 1995. C. 30-40.

Тырышкина Е. В. Источник инспирации в русском литературном авангарде // Russian Literature. 2001. Vol. L (50). № 3. С. 534-548.

Тюпа В. И. Аналитика художественного. М.: Лабиринт, 2001.

Тюпа В. И. К новой парадигме литературоведческого знания // Эстетический дискурс: Семио-эстетические исследования в области литературы. Новосибирск: Изд. НГПИ, 1991. С. 4-16.

Тюпа В. И. Парадигмы художественности (конспект цикла лекций) // Дискурс. № 3/4. 1997. С. 175-180.

Тюпа В. И. Поляризация литературного сознания // Literatura rosyjska XX wieku. Nowe czasy. Nowe problemy. Warszawa, 1992. С. 87-105. (Seria “Literatura na pograniczach”. № 1).

Тюпа В. И. Постсимволизм: Теоретические очерки русской поэзии XX века. Самара, 1998. 155 с.

Успенский Б. А. К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б. А. Поэ­ти­ка композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 283-290.

X. <Гиппиус З. Н.> А. Блок. Стихи о Прекрасной Даме. М.: Гриф, 1904. <рецензия> // Новый путь. 1904. № 12. С. 247.

Ханзен-Леве А. Русский символизм: Система поэтических мотивов. Ранний символизм. СПб.: Академический проект, 1999. 507 с.

Харджиев Н., Малевич К., Матюшин М. К истории русского авангарда. Стокгольм, 1976.

376 с.

Харджиев Н. И. Статьи об авангарде. В 2 т. М.: Гилея, 1997.

Хейт А. Анна Ахматова: Поэтическое странствие. Дневники. Воспоминания. Письма. М.: Радуга, 1991. 383 с.

Хлебников В. Неизданные произведения. М.: Худож. лит., 1940. 329 с.

Хлебников В. Собрание произведений Велимира Хлебникова. Л., 1928-1935. Т. 1-5.

Хлебников В. Творения. М.: Сов. писатель, 1987. 735 с.

Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник. М.: Сов. писатель, 1991. С. 284-300.

Ходасевич В. Ф. Некрополь. М.: Сов. писатель, 1991. 365 с.

Цимборска-Лебода М. О поэтике Елены Гуро: Символическое и сакральное в «Бедном рыцаре» // Europa Orientalis. 1994. № 1. С. 105-136.

Цуканов А. Авангард есть авангард // Новое литературное обозрение. 1999. № 39. С. 286-292.

Честертон Г. К. В защиту обетов // Честертон Г. К. Собрание сочинений. В 5 т. Т. 5. СПб.: Амфора, 2000. С. 244-245.

Чистякова М. Г. Утопия «чистого сознания» в искусстве авангарда. Автореферат дис­с. на соиск учен. степ. канд. философ. наук. Тюмень, 1999. 18 с.

Чулков Г. Оправдание символизма // Чулков Г. Наши спутники. 1912-1922. М.: Изд. Н. В. Васильева, 1922. С. 112-123.

Чулков Г. Покрывало Изиды // Чулков Г. Сочинения. Т. 5. СПб., 1912. С. 120-132.

Шапир М. И. Что такое авангард // Русская альтернативная поэтика. М., 1990. С. 3-6.

Шапирштейн-Левс Я. Общественный смысл русского литературного футуризма. М., 1922. 122 с.

Шеллинг Ф. В. Й. Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф. В. Й. Сочи­нения. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С. 218-256.

Шеррер Ю. Философско-религиозные искания в России в начале XX века // История русской литературы. XX век. Серебряный век. М., 1995. С.180-208.

Шершеневич В. Г. Футуризм без маски: компилятивная интродукция. М., 1913.123 с.

Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной поэзии // Шиллер Ф. Собрание сочинений. В 7 т. Т. 6. М.: ГИХЛ, 1957. С. 385-477.

Шмаков Г. Михаил Кузмин и Рихард Вагнер // Wiener Slawistischer Almanach. 1989. Band 24. S. 40-51.

Шмидт Э. Василиск Гнедов: на краю молчания // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. C. 265-280.

Эйхенбаум Б. М. Анна Ахматова. Опыт анализа. Пг., 1923. 75с.

Эйхенбаум Б. М. О поэзии. Л.: Сов. писатель, 1969. 552 с.

Эллис [Кобылинский Л. Л.]. Русские символисты. Константин Бальмонт. Валерий Брюсов. Андрей Белый. М.: Мусагет, 1910. 256 с.

Энциклопедия символизма. Живопись, графика и скульптура. Литература. Музыка / Ж. Кассу, П. Брюнель, Ф. Клодон и др. М.: Республика, 1998. 429 с.

Эпштейн М. Искусство авангарда и религиозное сознание // Новый мир. 1989. № 12. С. 225-232.

Эстетика немецких романтиков. М.: Искусство, 1987. 736 с.

Эткинд А. Содом и Психея. Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. М.: ИЦ-ГАРАНТ, 1996. 413 с.

Эткинд Е. Единство «Серебряного века» // Звезда. 1989. № 12. С. 185-194.

Эткинд Е. Кризис символизма и акмеизм // История русской литературы. XX век. Сере­б­ряный век. М., 1995. С. 460-487.

Ю. М. Лотман и тартусско-московская семиотическая школа. М.: Гнозис, 1994. 547 с.

Яковлев Е. Г. Заметки об эстетике русского авангардизма // Философские науки. 1989. № 9. С. 90-95.

Bowlt J. E. David Burliuk, the Father of Russian Futurism // Canadian-American Slavic Studies. Vol. 20. № 1-2. 1986. Р. 25-35.

Calinescu M. Faces of Modernity: Avant-Garde, Decadence, Kitsch. Bloomington a. London, 1977. Р. 4-268.

Cheron G. The Diary of Mixail Kuzmin (1905-1906) // Wiener Slawistischer Almanach. Band 17. 1986. S. 416-418.

Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Ed. by I. Paperno and J. D. Grossman. Stanford, 1994.

Cultural Mythologies of Russian Modernism: From the Golden Age to the Silver Age / Ed. by B. Gasparov, R. Hughes, I. Pаperno. Berkeley, University of California Press, 1992 (Califor­nia Slavic Studies. XV).

Doherty J. The Acmeist Movement. Oxford, 1995. 316 р.

Faryno J. Введение в литературоведение. Warszawa: Panstwowe wydawnictwo naukowe, 1991. С.108-520.

Faryno J. Cемиотические аспекты поэзии Маяковского // Umjetnost Rijeci. God XXV, Izvanredni svesak: Knjizevnost – Avangarda – Revolucija. Ruska knjizevna avangarda XX. stolejeca. Zagreb, 1981. S.225-260.

Flaker А. Symbolism or Modernism in Slavic literatures? // Russian Literature. 1979. Vol.VII. P.329-348.

Flaker А. Эстетический вызов и эстетическая провокация // Russian Literature. 1988. Vol. XXIII. С. 89-100.

Guro E. Selected Writings from the Archives / Ed. A. Ljunggren and N. Gurianova. Stokholm: Almqist & Wiksell International, 1995. 423 с. (Stokholm Studies in Russian Literature. Vol. 28).

Hansen-Love A. A. Mandel'shtam's Thanatopoetics // Readings in Russian Modernism. В приношение Владимиру Федоровичу Маркову / Под ред. Р. Вроона, Дж. Мальмстада. М.: Наука, 1993. P. 121-157.

Hansen-Love A. A. Концепция случайности в художественном мышлении обэриутов // Русский текст. № 2.1994. С. 28-45.

Janecek G. Aleksej Krucenych's Literary Theories // Russian Literature. XXXIX. 1996. P. 1-12.

Klimowicz T. Nawiedzone (Baszkircewa – Piotrowska – Lwowa) // Studia rossica posnani­ensia. 1993. Z. 24. S. 83-97.

Ksicova D. Secese. Slovo a tvar. Brno: Masarykova Univerzita, 1998. 318 s.

Malmstad J. E. Mixail Kuzmin: A Cronicle of his Life and Times // Кузмин М.А. Собрание стихов. Т. 3. Munchen, 1977. P. 20-86.

Matich O. The Symbolist Meaning of Love: Theory and Practice // Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism. Stanford, 1994. P. 24-50.

Matich О. Zinaida Gippius: Theory and Praxis of Love // Readings in Russian Modernism. В приношение Владимиру Федоровичу Маркову. М.: Наука, 1993. P. 237-250.

Medaric M. Модерн как предавангардный стиль: Михаил Кузмин // Russian Literature. XXXVI-I. 1994. С. 56-80.

Minc Z. Неопубликованное произведение Елены Гуро «Бедный рыцарь» // Russian Lite­ra­ture. XXIX. 1991. С. 1-24.

Papla E. Acmeism. Geneza i program. Wroclaw, Warszawa, Krakow, 1980. 211 s.

Poggioli R. The Theory of the Avant-garde. Cambridge, 1968.

Povelihina Alla. «Органическое» направление в русском авангарде XX века // Studia Slavi­ca Finlandensia. T. XVI/1. Helsinki, 1999. C. 11-29.

Schaffer D. R. The Religious component of Russian Symbolism // Studies in Honor of Xenia Gasiorowska. Columbus, Ohio, 1983. P. 88-95.

Slobin G. N. Polish Decadence and Modernist Russian Prose // American Cintributions ti the Tenth International Congress of Slavists. Sofia, September 1988. P. 381-391.

Smaga J. Dekadentyzm w Rosji. Wroclaw, Warszawa, Krakow, 1981. 312 s.

Smirnov I. P. Авангард и символизм (элементы постсимволизма в символизме // Russian Literature. 1988. Vol. XXIII. С. 147-168.

Tyryshkina Е. V. From Symbolism to Futurism (logic of aesthetic evolution) // XII Miedzy­na­rodowy Kongress Slawistow. Krakow 27 VIII – 2 IX 1998. Streszczenia referatov i komu­ni­ka­tov. Literaturoznawstwo. Folklorystyka. Nauka o kulture. Warszawa: Energia, 1998. C. 211-212.

Van Baak J. J. Авангардистский образ мира и построение конфликта // Russian Litera­ture. 1987. Vol. XXI. С. 1-10.

Vogel L. The Poet's Wife: Ljubov' Dmitrievna Mendeleeva // Aleksandr Blok Centennial Conference. Slavica Publishers, Inc. Columbus, Ohio, 1984. P. 379-403.

Waszkielewicz Н. Modernistyczny starowierca. Krakow, 1994. 151 c.

West J. Russian Symbolism: A Study of V. Ivanov and the Russian Symbolist Aesthetics. London, 1970. 314 p.

Weststeijn W. G. Лирический субъект в поэзии русского авангарда // Russian Literature. Vol. XXIV-I. 1988. С. 235-257.


СОДЕРЖАНИЕ
Введение …………………………………………………………… 3

Глава 1. Эстетика декаданса (1890-е – 1900-е гг.) ………………. 20

Глава 2. Эстетика символизма (1900-е – 1910-е гг.) …………….. 33

Глава 3. Эстетика акмеизма (1910-е гг.) ………………………….. 44

Глава 4. Эстетика авангарда (1910-е – начало 1920-х гг.) ………. 59

Глава 5. За границами слова: креативная стратегия раннего русского модернизма как глобализация творчества………………………… 103

Заключение………………………………………………………….. 117

Приложение: «Жизнетворчество» Л. Н. Вилькиной. Письма Л. Н.

Вилькиной к К. А.Сомову ……………………………… ……… 123
Библиография ………………………………………………………. 139



1 Перечислим лишь наиболее известные работы (подробнее см. Библио­гра­фию): Левин Ю. И., Сегал Д. М., Тименчик Р. Д., Топоров В. Н., Цивьян Т. В. Русская семантическая поэтика как потенциальная культурная пара­диг­ма // Russian Literature. 1974. № 7/8. С. 47-82; Flaker А. Symbolism or Mo­der­­nism in Slavic literatures? // Russian Literature. 1979. Vol. VII. P. 329-348; Flaker А. Эстетический вызов и эстетическая провокация // Russian Litera­ture. 1988. Vol. XXIII. С. 89-100. Минц З. Г. Блок и русский символизм // Литера­тур­ное наследство. Т. 92. Кн. 1. М.: Наука, 1980. С. 98-172; Schaffer D. R. The Religious compo­nent of Russian Symbolism // Studies in Honor of Xenia Gasiorowska. Columbus, Ohio, 1983. P. 88-95; Ханзен-Леве А. Русский символизм. Система поэтических мотивов. Ран­ний символизм. СПб.: Академический проект, 1999; Смирнов И. П. Барок­ко и опыт поэтической культуры нача­ла XX века // Славянское барокко. Историко-культурные проблемы эпохи. М., 1971; С. 335-361; Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М.: Наука, 1977; Дёринг-Смир­но­ва И. Р., Смирнов И. П. «Исторический авангард» с точки зрения эво­лю­ции художественных систем // Russian Literature. 1980. №VIII. С.401-468; Smirnov I. P. Авангард и символизм (элементы постсимволизма в сим­во­лизме // Russian Litera­ture. 1988. Vol. XXIII. С. 147-168; Смирнов И. П. Пси­хо­диахронологика: Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М.: Новое литературное обозрение, 1994; Van Baak J. J. Авангар­дист­ский образ мира и по­стро­е­ние конфликта // Russian Literature. 1987. Vol. XXI. С. 1-10; Клуге Р.-Д. Символизм и авангард в русской лите­ра­­туре – перелом или преемствен­ность? // Литературный авангард. Особен­нос­ти развития. М., 1993. С. 53-69; Шапир М. И. Что такое авангард // Русская альтернативная поэтика. М., 1990. С. 3-6; Бобринская Е. Концепция нового человека в эстетике футу­ризма // Вопросы искусствознания. 1995. № 1/2. С. 476-495; Бобринская Е. «Предметное умозрение» (К вопросу о визуальном об­ра­зе текста в кубофу­тури­стической эстетике) // Вопросы искусствознания. 1993. № 1. С. 31-48; Doherty J. The Acmeist Movement. Oxford, 1995. 28 р.; Faryno J. Введение в литературоведение. Warszawa, 1991. С. 108-520. Белая Г. Авангард как бо­го­бор­чество // Вопросы литературы. 1992. Вып. III. С. 115-124; Иванов Вяч. Вс. Хлебников и типология авангарда ХХ века // Russian Literature. 1990. Vol. XXVII. № 1. С.12-25; Тюпа В. И. Постсимволизм. Теоретические очер­ки русской поэзии XX в. Самара, 1998; Кан­чефф Э. Заметки о пони­мании декадентской и символистской литературы // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания XX века. Вып. 4. Иваново, 1999. С. 204-213; Бройтман С. Н. Русская лирика XIX – начала XX-го века в свете исто­ри­ческой поэтики: Субъектно-образная структура. М.: Изд. РГГУ, 1997. 307 с.; Колобаева Л. А. Концепция личности в русской литературе рубежа XIX-XX веков. М.: Изд. МГУ, 1990. 334 с.

2 Клуге Р.-Д. Указ. соч.; Клинг О. А. Продуктивность художественных от­кры­тий // Во­про­сы литературы. 1983. № 1. С. 213-220; Клинг О. А. Поэти­чес­кий стиль М. Цветаевой и приемы символизма: притяжение и отталкива­ние // Вопросы литературы. 1992. № 3. С. 70-91; Клинг О. А. Стилевое ста­но­вле­ние акмеизма: Н. Гумилев и символизм // Вопро­сы литературы. 1995. Вып. 5. С. 101-125; Клинг О. А. Футуризм и «старый символист­ский хмель» // Вопросы литературы. 1996. № 5. С. 56-62; Грякалова Н. Ю. Акмеизм. Мир, творчество, культура // Русские поэты «Серебряного века»: Антоло­гия. В 2 т. Т.1. Л.: Изд. ЛГУ, 1991. С. 5-30; Грякалова Н. Ю. Н. С. Гуми­лев и пробле­мы эстетического самоо­пределе­ния акмеизма // Николай Гумилев. Исследо­ва­ния и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 103-123.

3 Кобринский А. А. Поэтика «ОБЭРИУ» в контексте русского литературно­го авангарда ХХ века. В 2 кн. М., 1999. Кн. 1. 175 с. Кн. 2. 146 с.

4 Клинг О. А. Влияние символизма на постсимволистсткую поэзию в России 1910-х го­дов (проблемы поэтики): Автореферат дис. на соиск. учен. степ. докт. филол.наук. М., 1996. 49 с.

5 Грякалова Н. Ю. От символизма к авангарду. Опыт символизма и русская литература 1910 – 1920-х годов (Поэтика. Жизнетворчество. Историософия): Автореферат дис.на соиск. учен. степ. докт. филол. наук. СПб., 1998. 36 с.

6 Клинг О. А. Влияние символизма… С. 4.

7 Грякалова Н. Ю. От символизма к авангарду… С. 3.

8 Там же. С. 5.

9 См., например, дискуссию философов по авангарду (круглый стол): «Светлое око мира» // Человек. 1990. № 2. С. 75-82.

10 Бахтин М. М. Проблема содержания, материала и формы в словесном художест­вен­ном творчестве // Бахтин М. М. Литературно-критические статьи. М.: Худож. лит.,1986. С. 28, 29.

11 Понятие дискурс в данном контексте «понимается ...не столько как высказывание или тип высказывания, сколько как “коммуникативное событие”, “социокультурное взаи­мо­действие”...Трактовка дискурса как коммуникативного события в применению к литературному произведению позволяет сконцентрировать литературоведческое знание вокруг стержневой системы отношений: автор – герой – читатель (за которой угадывается более фундаментальная связь: эстетический субъект – эстетический объект – эстетический адресат)» (Тюпа В. И. К новой парадигме литературоведческого знания // Эстетический дискурс. Семио-эстетические исследования в области литературы. Новосибирск: Изд. НГПИ, 1991. С. 6.

12 Тюпа В. И. Постсимволизм... С. 6.

13 «Смена представлений о месте искусства в жизни человека и общества ... смена образцов, ориентиров, критериев художественности совершается в строго стадиально-исторической последовательности. Наличие такой последовательности позволяет выя­вить и описать закономерный ряд парадигм художественной культуры. Смена ведущей парадигмы художественности предполагает существенное изменение статусов субъекта, объекта и адресата художественной деятельности». (Тюпа В. И. Парадигмы художест­венности (конспект цикла лекий) // Дискурс. № 3/4. 1997. С. 175).

14 Смирнов И. П. Психодиахроноголика… С. 6.

15 Тюпа В. И. Постсимволизм... С. 99.

16 Тюпа В. И. Там же. С. 23.

17 Бахтин М. М. Проблема содержания… С. 88, 36.

18 Тюпа В. И. К новой парадигме… С. 10, 13.

19 Бахтин М. М. Указ. cоч. С. 33, 76-77.

20 Тюпа В. И. К новой парадигме… С. 9-10.

21 Цит. по: Аверинцев С. С., Андреев М. Л., Гаспаров М. Л., Гринцер П. А., Михайлов А. В. Категории поэтики в смене литературных эпох // Историческая поэтика: Литератур­ные эпохи и типы художественного сознания. М.: Наследие, 1994. С. 34.

22 Шеллинг Ф. В. Й. Система трансцендентального идеализма // Шеллинг Ф. В. Й. Со­чи­не­­ния. В 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С.484.

23 Шеллинг Ф. В. Й. Там же. С. 242.

24 Шелли П. Б. В защиту поэзии // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т. 3. М., 1967. С. 789.

25 Уланд Л. О романтическом // Литературные манифесты западноевропейских романти­ков. М., 1980. С. 162.

26 Новалис. Фрагменты // История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т. 3. М., 1967. С. 106.

27 Новалис. Фрагменты // Литературные манифесты западноевропейских романтиков. М., 1980. С. 162.

28 Согласно терминологии, принятой Кантом, здесь следует использовать термин «транс­­цен­дент­ное», так как речь идет о явлениях, не являющихся объектами рациональ­ного познания. Однако и у Канта встречается смешение терминов «трансцендентное» и «трансцендентальное». В данном контексте подразумевается связь этого понятия с фи­ло­софско-эстети­ческой традицией, заложенной Кантом, Шеллингом и западноевро­пей­скими романти­ками. Романтики обращают прежде всего внимание на состояние «ино­бытия» автора-творца и на возможность переживания мистико-эзотерического опыта, тем самым понятие «трансцендентного» уже выводится за рамки теории позна­ния в область духов­ной практики. В романтизме Т. о. понималось двояко – как религи­озно-эстетическое и как эсте­тическое понятие. В дальнейшем в русском модернизме эта двойственность сохраняется (синтез религии и искусства в символизме, разделение искусства и религии в акмеизме).

29 Крученых А. Новые пути слова // Трое. СПб., 1913. Цит. по: Марков В. Манифесты и программы русского футуризма. Munchen, 1967. С. 70.

30 Иванов Вяч. Легион и соборность // Вяч. Иванов. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994. С. 100.

31 Гумилев Н. С. Наследие символизма и акмеизм // Антология акмеизма. Стихи. Мани­фес­ты. Статьи. Заметки. Мемуары. М.: Моск. рабочий, 1997. С. 199-202; Городецкий С. М. Некоторые течения в современной русской поэзии // Там же. С. 202-207.

32 Рунге Ф. О. Из писем Даниэлю Рунге 9 мая 1802 г. // Эстетика немецких романтиков. М.: Искусство, 1987. С. 455-456.

33 Тюпа В. И. Постсимволизм… С. 9.

34 Степанов Ю. С. В трехмерном пространстве языка. Семиотические проблемы линг­вистики, философии, искусства. М.: Наука, 1985. 332 с.

35 Корман Б. О. Целостность литературного произведения и экспериментальный сло­варь литературоведческих терминов // Содержательность форм в художественной лите­ра­туре. Куйбышев, 1990. С. 29.

36 Тюпа В. И. К новой парадигме... С. 9-10.

37 Тюпа В. И. Аналитика художественного. М.: Лабиринт, 2000. С. 28.

38 Иванов Вяч. И. О границах искусства // Иванов Вяч. Родное и вселенское… С. 200-204.

39 Аристотель. Поэтика. Риторика. СПб.: Азбука, 2000; Ауэрбах Э. Мимесис: Изображение дей­ст­ви­тель­ности в западноевропейской литературе. М.: Прогресс, 1976; Лосев А. Ф., Шестаков В. П. История эстетических категорий. М.: Искусство, 1965. С. 204-236.

40 Лосев А. Ф., Шестаков В. П. Указ. соч. С. 208.

41 Клуге Р.-Д. Указ. соч. С. 54.

42 Смирнов И. П. Психодиахронологика… С. 8.

43 Doherty J. Op. cit. P. 229.

44 Дуганов Р. В. Велимир Хлебников: Природа творчества. М.: Сов.писатель, 1990. С.130-131.

45 Проблема универсалий «Серебряного века» уже поднималась в научной литературе, например, на конференции «Дягилевские чтения» (см: Время Дягилева: Универсалии Серебряного века. Пермь, 1993). Однако материалы конференции позволяют сделать вывод о том, что заявка на универсализм не подкреплена выбором адекватного методологического инструментария. Более убедительной выглядит концепция универ­са­лиз­ма в статье Е. Г. Эткинда «Единство “Серебряного века”» (Звезда. 1989. № 12. С. 185-194). Автор исходит из куль­ту­ро­ло­гических посылок и противопоставляет «Сереб­ряный век» XIX-му веку русской литературы (классический реализм), используя такие понятия как «этернизм» (связь с вечностью) и «историзм» (ориентация на запросы данного исторического момента).


46 О панэстетизме декаданса см.: Минц З. Г. Блок и русский символизм // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 1. М.: Наука, 1980. С. 107-171.

47 Мережковский Д. С. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы // Мережковский Д. С. Эстетика и критика. В 2 т. Т. 1. М.: Искусство; Харьков: Фолио, 1994. С. 170.

48 От лат. oscillare ‘колебаться’.

49 О творчестве поэта-декадента как соперника природы см.: Бройтман С. Н. Из словаря «Русский символизм» // Дискурс. 1998. № 7. C. 97-98.

50 Бодлер Ш. Искусственные Раи. М.: ЛИА Р. Элинина, 1991. С. 10.

51 Честертон Г. К. В защиту обетов // Честертон Г. К. Собрание сочинений в 5 т. Т.5. СПб.: Амфора, 2000.С. 245.

52 На уровне поэтики эта тенденция проявляется в «неопределенно-множественной природе “я”», ее разыгранности. См.: Бройтман С. Н. Русская лирика XIX – начала XX века в свете исторической поэтики: Субъектно-образная структура. М.: Изд. РГГУ, 1997. С. 225.

53 Крученых А. Новые пути слова // Трое. СПб., 1913. Цит. по: Марков В. Манифесты и программы русского футуризма. Munchen, 1967. С. 70.


54 Брюсов В. Я. Ключи тайн // Брюсов В. Я. Среди стихов. 1894-1924: Манифесты. Статьи. Рецензии. М.: Сов. писатель, 1990. С. 101.

55 Заметим, что декаданс Н. Петровской – это поздний и несколько видоизмененный вариант: здесь есть и влияние романтизма с его трансцендентным объективным. Ино­бытие у Петровской, в отличие от декаданса, имеет все же объективную (внешнюю) природу, хотя и «присваивается» субъектом. Отличие от романтизма заключается в том, что первоначально художник присоединялся к «иному» путем восхождения (т. е. медитации в процессе творческой работы), у Петровской же – творческий субъект фатально пассивен и жаждет чуда как нисхождения свыше.

56 Выражение из рассказа И. Э. Бабеля «Гюи де Мопассан», которое описывает восприятие мира героем – носителем творческого сознания, в состоянии опьянения.

57 Брюсов В. Я. Бальмонт // Брюсов В. Я. Среди стихов... С. 79, 81.

58 Саморазрушительная стратегия креативности русских декадентов – явление типоло­гически общее с западноевропейским декадансом. Е. Бобринская в своей статье «Концепция нового человека в эстетике футуризма» отмечает, что «деформация устойчивых и детерминированных внешней ситуацией или предписанных культурой контуров собственного Я – постоянная тема у французских “проклятых” поэтов. <...> Именно в их поэзии многие исследователи видят исток характерной для искусства XX века установки, согласно которой: “Поэтическое становление требует самоувечья, оперативной обезображенности души. Ради того, чтобы “достичь неизвестного” (Friedrich H. Die Structur der modern Lirik. Hamburg, 1966)» (Вопросы искусствознания. 1995. № 1/2. С. 494).

Механизмы этого «самотравмирования» вскрыты Сартром: «Если Бодлеру и вправду присуща исконная ясность мысли, то пользуется он ею не для того, чтобы отдать себе ясный отчет в своих ошибках, а для того, чтобы оказаться вдвоем. Вдвоем же он хочет быть затем, чтобы Я могло стать обладателем Я. Он все время будоражит и распаляет свое ясное сознание: если поначалу он выступал в роли свидетеля по отношению к самому себе, то теперь пытается стать собственным палачом... <...> Причинять страдания – значит не только разрушать, но также обладать и созидать. <...> и все это затем, чтобы в один прекрасный момент предстать перед собственным взором как некий оплотненный, неразгаданный предмет – как Другой. <...> В жизни, пишет Бодлер, есть лишь одно подлинное очарование – очарование Игры» (См.: Сартр Ж. П. Бодлер // Бодлер Ш. Цветы Зла. Стихотворения в прозе. Дневники. М.: Высшая школа, 1993. С. 327-328, 330).

Подобная креативная стратегия, питающаяся плодами деструкции, в западноевропейской традиции XIX-XX вв. описана Ж. Батаем в книге «Литература и зло» (рус. пер. М.: Изд. МГУ, 1994). См. также: Сюриа М. Жорж Батай, или Работа смерти // Иностранная литература. 2000. № 4. С. 164-177.

59 О термине «развоплощение» в романтической традиции см.: Берковский Н. Я. Романтизм в Германии. Л.: Худож. лит., 1973. С. 33-35.

60 Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме // Иванов Вяч. Родное и вселенское. М.: Республика, 1994. С. 155-156.

61 С. Н. Бройтман пишет о невозможности диалога с «другим» в декадансе (См.: Бройтман С. Н. Русская лирика... С. 226). Это действительно так, здесь господствует принцип автокоммуникации, где «другой» – одна из ипостасей авторского «я».

62 Гиппиус З. Н. Необходимое о стихах // Гиппиус З. Н. Собрание стихов. 1889-1903 г. М.: Скорпион, 1904. С. II, III, VI.

63 Всевозможным экспериментированием на себе и на других, в погоне за особыми ощущениями, особенно отличался В. Брюсов, см. Богомолов Н. «“Мы – два грозой зажженные ствола...”: Эротика в русской поэзии – от символизма до обериутов», где цитируются дневники Брюсова 1894-1895 гг. (Литературное обозрение. 1991. №.11. C. 52-58).

64 Особый интерес для исследования представляет собой проблема «тупика декаданса»: казалось бы, этот дискурс должен был себя изжить, и в русской литературе он отошел на периферию литературного процесса; однако в западной традиции (в отличие от русской) декаданс возродился в новых эстетико-философских формах экзистенциализма.

65 Андреева-Бальмонт Е. А. Воспоминания. М.: Изд. имени Сабашниковых, 1996. С. 288-360; Воспоминания о Серебряном веке. М.: Республика, 1993. 559 с.

66 Редкие моменты Брюсова «без маски» запечатлены в его письмах к А. А. Шестеркиной после самоубийства Н. Львовой. См.: Лавров А. В. Вокруг гибели Надежды Львовой // De visu. 2 (3). 1993. С. 6, 7.

67 Один из самых показательных примеров такого рода – стихотворение В. Я. Брюсова «Приходи путем знакомым...».

68 В «Лекциях по эстетике» Г. В. Ф. Гегель отметил главное противоречие романтизма, которое в полной мере может быть отнесено и к декадансу: «Романтическое искусство находится с самого начала во власти противоречия. Оно заключается в том, что бесконечная внутри себя субъективность несоединима сама по себе с внешним мате­риалом и должна оставаться несоединимой с ним. Самостоятельное противопостав­ление этих двух сторон и уход внутренней жизни в себя составляет содержание романтического» (Цит. по: История эстетики. Памятники мировой эстетической мысли в 5 т. Т. 3. М.: Искусство, 1967. С.194-195).

69 Увлечение авангардистов воздухоплаванием и скоростными автомобилями обще­известно, а описание более глобальных технических проектов см., например, у В. Хлебникова – «Письмо двум японцам», «Лебедия будущего», «Радио будущего» (Хлебников В. Творения... С. 604-606, 614-616, 637-641).

70 По поводу субъектной структуры в целом в лирике символизма С. Н. Бройтман пишет: «...исходным началом становится не аналитическое различение “я” и “другого”, а их изначально нерасчленимая целостность, их неосинкретизм» (См. Бройтман С. Н. Русская лирика... С. 216).

71 Напр., Клуге Р.-Д. Символизм и авангард в русской литературе – перелом или преемственость? // Литературный авангард. Особенности развития. М., 1993. С. 53-69. О необходимости корректировки позиции Р.-Д. Клуге см. Колобаева Л. А. Иван Бунин и модернизм // Научные доклады филологического факультета МГУ. Вып. 3. М., 1998. С. 173.

72 Концепция «музыки» А. Блока всесторонне исследована в работах Д. М. Магомедовой («Концепция музыки» в мировоззрении и творчестве А. Блока: Автореф. дисс. …канд. филол. наук. М.: Изд. МГУ, 1975. 27 с.; Автобиографический миф в творчестве А. Блока. М.: Мартин, 1997. С. 103-110).

73 Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме // Иванов Вяч. Родное и вселен­ское... С. 156.

74 Белый А. Символизм как миропонимание // Белый А. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994. С. 253.

75 В данном случае под Т. о. подразумевается Божественное провидение (Бог, Мировой Абсолют etc.) как источник творческой энергии. Автор-медиум, «подключаясь» к Высшему и Истинному, слушает «музыку сфер», чтобы в дальнейшем записать ее (т. е. оформить Т.). Подробнее см.: Тырышкина Е. От декаданса к футуризму: логика эстетической эволюции (русская литература 1890-х – 1910-х гг.) // Slavia Orientalis. Krakow. 2000. № 1. С. 537-548.

76 Шелли П. Б. Защита поэзии // Литературные манифесты западноевропейских романти­ков. М.: Изд. МГУ, 1980. С. 345, 346.

77 Белый А. Эмблематика смысла // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 40.

78 Иванов Вяч. Символисты и символизм // Заветы. 1914. №. 2. Отд. 2. С. 83.

79 Белый А. Символизм как миропонимание // Белый А. Символизм как миропони­мание...

С. 246.

80 Подробнее о глобальных задачах творчества в символизме см.: Бройтман С. Н. Из словаря «Русский символизм» // Дискурс. Новосибирск, 1998. № 7. С. 92-99.

81 Иванов Вяч. О границах искусства // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 200-203.

82 Если в символизме основной пафос творчества – это совершенствование бытия, то в декадансе, где творящий субъект сосредоточен исключительно на себе, акцентируются состояния измененного сознания как моменты погружения в «иное».

83 Sigov S. Эго-футурналия Василиска Гнедова // Russian Literature. XXI (1987). P. 120; Flaker A. Эстетический вызов и эстетическая провокация // Russian Literature. XXIII (1988). №. 2. P. 89-90.

84 Белый А. Луг зеленый. Символизм // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 338.

85 Иванов Вяч. Предчувствия и предвестия. Новая органическая эпоха и театр будущего // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 37-50.

86 Белый А. Театр и современная драма // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 154, 155.

87 Белый А. Искусство // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 242.

88 Иванов Вяч. Кризис индивидуализма // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 24; См. также его статью: «О веселом ремесле и умном веселии» (раздел «Мечты о народе-художнике») // Там же. С. 70-72.

89 Цит. по: Пайман А. История русского символизма. М.: Республика, 1998. С. 175.

90 О конвергенции сознаний, как типологической черте неотрадиционализма, см.: Тюпа В. И. Поляризация литературного сознания // Literatura rosyjska XX wieku. Nowe czasy. Nowe problemy. Seria “Literatura na pograniczach”. Warszawa, 1992. С. 87-104; Тюпа В. И. Постсимволизм. Теоретические очерки русской поэзии XX века. Самара, 1998. С. 98-101. В. И. Тюпа относит к неотрадиционализму акмеизм, однако в своей аргументации использует и высказывания Вяч. Иванова, что указывает на более ранние корни неотрадиционализма.

91 Иванов Вяч. Мысли о символизме // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 191-192, 194.

92 Белый А. Символизм как миропонимание // Белый А. Символизм как миропонимание...

С. 247.

93 Там же. С. 246.

94 О специфике блоковского символизма и о его эволюции см. Минц З. Г. Блок и русский символизм // Литературное наследство. Т. 92. Кн. 1. М.: Наука, 1980. С. 98-172.

95 В этой связи можно привести две характерные цитаты:

Поэт, – ты не понят людьми.

В глазах не сияет беспечность.

Глаза к небесам подними:

с тобой бирюзовая Вечность.

...

Хоть те же все люди кругом,

ты – вечный, свободный, могучий.

О, смейся и плачь: в голубом,

как бисер, рассыпаны тучи.

Закат догорел полосой,

огонь там для сердца не нужен:

там матовой, узкой каймой

протянута нитка жемчужин.

Там матовой, узкой каймой

протянута нитка жемчужин. (1903, сб. «Золото в лазури»).

… Вы идете за мной,

Прикасаясь к разодранным ризам.

– “Исцели, исцели

Наши темные души...”

Ветер листья с земли

Взвеет шелестом в уши...

Край пустынен и нем.

Нерассветная твердь.

О, зачем

Не берет меня смерть! (1906, сб. «Пепел»).

96 См., например, циклы А. Блока «Город» (Книга вторая. 1904-1908), «Страшный мир» (Книга третья. 1907-1916).

97 См. его статью «О современном состоянии русского символизма» (1910).

98 О браке как форме стремления к «мистическому андрогину» см. Бердяев Н. А. Смысл творчества (глава «Творчество и любовь. Брак и семья») // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989. С. 420-437.

О символистской концепции любви: Иванов Вяч. Спорады (VII раздел – «О любви дерзающей») // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 87-90; Иванов Вяч. Новые маски // Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 2. Брюссель, 1974. С. 76-82. Статья первоначально была напечатана в виде предисловия к пьесе Л. Д. Зиновьевой-Аннибал «Кольца» (СПб.: Скорпион, 1904), являвшейся иллюстрацией ивановских взглядов, – в то время Л. Д. Зино­вьева-Аннибал полностью разделяла теории своего супруга (в дальнейшем ее позиция изменилась).

99 О «жизнетворчестве» написано довольно много, приведу лишь некоторые работы:

Блок Л. Д. И быль и небылицы о Блоке и о себе. Bremen, 1977; Богомолов Н. А. Михаил Кузмин: Статьи и материалы. М.: Новое литературное обозрение, 1995. (Особенно раздел «Петербургские гафизиты». С. 67-98); Гиппиус З. Н. О бывшем // Возрождение. Paris, 1970. № 218. С. 52-70; № 219. С. 57-75; № 220. С. 53-75; Иванов Вяч. Дневник. 1906 // Иванов Вяч. Собрание сочинений… Т. 2. С. 744-754; Лавров А. В. Андрей Белый в 1900-е годы: Жизнь и литературная деятельность. М.: Новое литературное обозрение, 1995; Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism / Ed. by I. Paperno and J. D. Grossman. Stanford, 1994; Vogel L. The Poet's Wife: Ljubov' Dmitrievna Mendeleeva // Aleksandr Blok: Centennial Conference. Slavica Publishers, Inc. Columbus, Ohio, 1984. P. 379-403.

100 Белый А. Искусство // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 242.

101 Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 139. О полемике символизма и акмеизма см. Грякалова Н. Ю. Н. С. Гумилев и проблемы эстетического самоопределения акмеизма // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 103-123.

102 Недоброво Н. В. Анна Ахматова // Ахматова А. Сочинения. Т. 3. Париж: YMCA-Press, 1983. С. 480.

103 Городецкий С. М. Некоторые течения в современной русской поэзии // Антология акмеизма. Стихи. Манифесты. Статьи. Заметки. Мемуары. М.: Моск. рабочий, 1997. С.203.

104 Гумилев Н.С. Наследие символизма и акмеизм // Гумилев Н. С. Стихи. Проза. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1992. С. 407.

105 Там же. С. 408.

106 Там же.

107 Там же.

108 Doherty J. The Acmeist Movement. Oxford, 1995. P.244; Hansen-Love A.A. Mandel'shtam's Thanatopoetics // Readings in Russian Modernism. Культура русского модернизма. М.: Наука, 1993. P. 131.

109 Смирнов И. П. Психодиахронологика... C. 206.

110 Термин Вяч. Иванова. См. его статью: О границах искусства // Иванов Вяч. Родное и вселенское… С. 200.

111 Мандельштам О. Э. О природе слова // Мандельштам О. Сочинения в 2 т. Т.2. М.: Худож. лит., 1990. С. 186.

112 Мандельштам О. Э. Утро акмеизма // Сочинения в 2 т. Т. 2… С. 141; Иванов Вяч. Легион и соборность // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С. 100.

113 Иванов Вяч. Легион и соборность // Иванов Вяч. Родное и вселенское... С.100.

114 Из стихотворения «Искусство» Теофиля Готье в переводе Н. Гумилева.

115 Лучше всего об этом сказано у М. А. Кузмина, см. его статью: О прекрасной ясности // Антология акмеизма… С. 194-199.

116 Мандельштам О. Э. О природе слова ... С. 187.

117 Городецкий С. М. Указ. соч. … С. 205; Мандельштам О. Э. Утро акмеизма... С. 142.

118 Иванов Вяч. Легион и соборность; Две стихии в современном символизме // Иванов Вяч. Родное и вселенское… С. 96-101; 160-162.

119 Тюпа В. И. Постсимволизм… С. 101-104.

120 Мандельштам О. Э. О собеседнике // Мандельштам О. Э. Сочинения в 2 т. Т. 2… С. 146.

121 Гумилев Н.С. Наследие символизма и акмеизм… С. 407.

122 Гумилев Н. С. Читатель // Гумилев Н. С. Стихи. Проза… С. 416, 418, 419.

123 Буало Н. Поэтическое искусство / Перевод Э. Л. Линецкой. М.: ГИХЛ, 1957. С. 99.

124 Мандельштам О. Э. О собеседнике // Мандельштам О. Э. Сочинения в 2 т. Т.2… С. 149-150.

125 Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм // Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика. Л.: Наука, 1977. С. 122.

126 Там же. О призрачности «внешнего» у раннего О. Мандельштама см. также: Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Сочинения в 2 т. Т. 1… С. 21.

127 Такие высказывания, как:

Женщины, любящие мое мясо, и эта

девушка, смотрящая на меня, как на брата,

закидайте улыбками меня, поэта, –

я цветами нашью их мне на кофту фата! (В.Маяковский);

или

Тут из пенки слюны моей чистейшей

Выйдет тюльпаном мокроносая Афродитка... (А. Крученых)

на самом деле манифестировали авторскую телесность как единственную истинную реальность, вытесняющую/замещающую реальность внешнего мира.

128 О синтезе противоположных культурных традиций в мировоззрении и поэтике М. Кузмина см.: Тырышкина Е. В. Синайский патерик в «Крыльях» М. А. Кузмина (христианский текст в нехристианском контексте) // Евангельский текст в русской литературе XVIII – XX вв. Петрозаводск, 1994. С. 300-307.

129 См. в частности, Жолковский А. Страх, тяжесть, мрамор (Из материалов к жизне­творческой биографии Ахматовой) // Wiener Slawistischer Almanach. Band 36. 1995. С. 119 – 154.

130 Жирмунский В. М. Преодолевшие символизм... С. 109.

131 Лукницкая В. Николай Гумилев: Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л.: Лениздат, 1990. С. 213-215.

132 По воспоминаниям И. Одоевцевой, Гумилев говорил своим слушателям: «Я не обещаю вам, что вы станете поэтами, я не могу в вас вдохнуть талант, если его у вас нет. Но вы станете прекрасными читателями. А это уже много. Вы научитесь понимать стихи и правильно оценивать их» (Цит. по: Лукницкая В. Николай Гумилев… С. 226).

133 Принципы художественного перевода. Статьи Ф. Батюшкова, Н. Гумилева, К. Чуковского. Пг., 1919.

134 Здесь требуется ряд пояснений. Акмеизм как целостное эстетическое явление, дейст­вительно, просуществовал недолго. Однако нужно учесть, что и акмеизм, и авангард возникли практически в одно и то же время независимо друг от друга (т. е. акмеизм хронологически не предварял авангарда, не был его предтечей, хотя ряд структурных особенностей акмеизма позволял ему эстетически сближаться с авангардом).

У акмеизма существовала потенциальная возможность превращения не только в авангард, но и возможность трансформации иного рода. Эта возможность коренилась в том самом программном заявлении о «приятии мира во всей совокупности красот и безобразий». Для типичного акмеизма это «приятие» было фикцией, но путь был указан. В. И. Тюпа связывает акмеизм с неотрадиционализмом (см. Тюпа В. И. Постсимволизм… С. 107). Однако нам представляется, что это утверждение является результатом высокой степени абстрагирования и требует дополнений.

Креативная стратегия акмеизма, строящаяся исключительно на обращении к рафинированной культуре и при этом ориентированная на конвергентный диалог, не может сохранять устойчивость. Для дальнейшего своего развития она должна измениться. Одно из наших гипотетических предположений выглядит следующим образом: акмеизм, для того, чтобы «жить дальше» в неотрадиционализме, претерпевает влияние классического реализма XIX века; меняется природа источника инспирации, она усложняется: Т. о. (позитивные ценности) предстает не только как Культура, но и как поток бытия, самоценный сам по себе. Эстетическая коммуникация в неотрадиционализме, несомненно, строится уже по акмеистической (т.е. «мандельштамовской»), а не реалистической схеме (в реализме отдельный адресат был носителем «монолитного» сознания, истина представлялась единой, адресат еще не мыслился необходимым коститутивным элементом художественного произведения, где бы процесс «считывания» приравнивался к со-творчеству).

135 Отход от символизма Б. Эйхенбаум видел в разрушении художественной формы: «Действительно, преодоление символизма принадлежит футуристам. Но в их руках русский стих подвергся такому превращению, что развитие его в ближайшее время сомнительно» (Эйхенбаум Б. Анна Ахматова: Опыт анализа. Пг., 1923. С. 26).

136 Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Сочинения в 2 т. Т. 1… С. 24.

137 Клуге Р.-Д. Символизм и авангард в русской литературе – перелом или преемственность? // Литературный авангард. Особенности развития. М., 1993. С. 58.

138 Крученых А. Новые пути слова // Марков В. Манифесты и программы русских футуристов. Munchen, 1967. C. 70, 71. Пунктуация А. Крученых. Здесь и далее в цитатах сохраняется орфография и пунктуация оригинала.

139 См. характерные отзывы о деятельности и поэзии футуристов К. Чуковского и В. Львова-Рогачевского (Русская литература конца XIX – начала XX века. 1908 – 1917. М.: Наука, 1972. С. 566, 569). О связи футуризма с литературной традицией см.: Брюсов В. Новые течения в русской поэзии. Футуристы // Брюсов В. Среди стихов. М.: Сов. писатель, 1990. С. 382-392.

140 Бердяев Н. Кризис искусства. М.: СП Интерпринт, 1990 (Репринт издания 1918 г.). С. 9, 14-15.

141 Бурлюк Н. Поэтические начала // Марков В. Манифесты и программы... С. 77-78.

142 Тырышкина Е. Эстетика символизма в русской литературе 1900-х гг. … C. 7.

143 J. Doherty пишет об этом так: “However, in Acmeist practice the literary contextualizaing of ordinary (bytovye) or even eхtraordinary events is a way of making sense of these: literary meaning takes precedence over other systems of signification. This attitude stands in marked contrast to that of most Symbolists, whose aspirations lay outside the purely literary realm.” (См.: Doherty J. The Acmeist Movement… P. 229.)

144 Крученых А. Новые пути слова... С. 71.

145 Там же. С. 67, 68.

146 Хлебников В. Свояси // Собрание произведений Велимира Хлебникова. Т. 2. Л., 1930. С. 8.

147 Дуганов Р. В. Велимир Хлебников. Природа творчества. М.: Сов. писатель, 1990. С. 157.

148 Цит. по: Жаккар Ж.-Ф. Даниил Хармс и конец русского авангарда... С. 186.

149 Хлебников В. Творения. М.: Сов. писатель, 1987. С. 577.

150 Крученых А. Декларация слова как такового // Марков В. Манифесты и программы...

С. 64.

151 Бирюков С. Теория и практика русского поэтического авангарда. Тамбов, 1998. С. 35-37.

152 Белая Г. Авангард как богоборчество // Вопросы литературы. 1992. Вып. III. С.115.

153 Крученых А. Новые пути слова... С. 70-71.

154 Малевич К. О поэзии // Малевич К. Собрание сочинений в 5 т. Т. 1. М.: Гилея, 1995. С. 142-149. (Первоначально статья была опубликована в 1 номере журнала «Изобразительное искусство» в 1919 г.).

155 Хлебников В. Курган Святогора. Свояси // Хлебников В. Творения... С. 581, 37.

156 Язык на самом деле в той же мере источник как Т. о., так и Т.с. (язык не внеположен субъекту в полной мере, он – одна из функций субъекта, язык существует как некая данная модель, которая каждый раз воплощается индивидуально в речевом акте; притом, что авангардист работает с языком – как с произвольной хаотической конструкцией, каждый раз переконструируемой, он экспериментирует в области звукоизвлечения, произнесения, графического изображения произнесенного (субъект как индивидуальный «инструмент» по извлечению Т.).

157 «Мистическое чувство романтиков видит во всем конечном бесконечное: это – поло­жительное чувство присутствия Бога в мире» (Жирмунский В. М. Немецкий романтизм и современная мистика. СПб.: AXIOMA, 1996. С. 21.)

158 Жолковский А. К. Графоманство как прием (Лебядкин, Хлебников, Лимонов и другие) // Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994. С. 63-64.

159 Марков В. О Хлебникове (попытка аналогии и сопротивления) // Марков В. О свободе в поэзии. СПб.: Изд. Чернышева, 1994. С. 179.

160 Крученых А. Декларация заумного языка // Марков В. Манифесты и программы... С. 180.

161 Там же.

162 Злыднева Н. Рукописное в поэтике авангарда // Русский авангард в кругу европейской культуры. М., 1993. С.73. Об эстетике «рукописного» в книгах футуристов также см.: Поляков В. Книги русского кубофутуризма. М., 1998. С. 200-227 (раздел «Самописная» книга русских футуристов).

163 Бирюков С. Е. Указ. соч. С. 35-36.

164 Хлебников В. Наша основа // Хлебников В. Творения... С. 631.

165 Туфанов А. На пути к вечной юности // Северный гусляр. № 10-11. 1915. С. 35-38.

166 Туфанов А. О жизни и поэзии // Туфанов А. Ушкуйники. Berkeley, 1991. С. 125.

167 Терентьев И. Собрание сочинений. Eurasiatica. T. 7. Bologna, 1988. С. 184-185.

168 Никольская Т. Игорь Терентьев – поэт и теоретик «Компании 41о» // Терентьев И. Собрание сочинений... С. 31.

169 Крученых А. Новые пути слова... С. 71.

170 Терентьев И. Собрание сочинений... С. 184.

171 Там же. С.197, 198, 200, 202, 203,204.

172 Белая Г. Указ. соч. С. 118.

173 Крученых А. Из «Взорваль» // Марков В. Манифесты и программы... С. 61.

174 Крученых А. Декларация слова как такового... С. 63.

175 Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое // Марков В. Манифесты и програм­мы...

С. 53.

176 Пощечина общественному вкусу // Марков В. Манифесты и программы... С. 50-51.

177 Хлебников В. Свояси... С. 37.

178 Хлебников В., Крученых А. Буква как таковая // Марков В. Манифесты и программы...

С. 61.

179 Из альманаха «Садок судей» // Марков В. Манифесты и программы... С. 52.

180 Бурлюк Н. Поэтические начала... С.77; Туфанов А. К зауми. Фоническая музыка и функции согласных фонем. Пг., 1924. С. 9.

181 Крученых А. Новые пути слова... С. 72; Терентьев И. Крученых грандиозарь. Тифлис, 1919. С. 13.

182 Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое... С. 61.

183 Крученых А. Из «Взорваль»... С. 61.

184 Там же. С. 57.

185 А. Крученых: «Любят трудиться бездарности и ученики (трудолюбивый медведь Брюсов, 5 раз переписывавший и полировавший свои романы Толстой, Гоголь, Тургенев) это же относится и к читателю. Речетворцы должны были писать на своих книгах: прочитав – разорви!» (Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое... С. 57).

186 Там же. С. 53.

187 Хлебников В. Ляля на тигре // Хлебников В. Творения... С. 608.

188 Туфанов А. К зауми... С. 25, 26.

189 Туфанов А. В. Автобиография // Русский авангард в кругу европейской культуры... С. 92, 93.

190 Терентьевский сборник. М.: Гилея, 1996. С. 117.

191 Туфанов А. Освобождение жизни и искусства от литературы // Туфанов А. Ушкуйники... С.37; Туфанов А. К зауми... С. 9.

192 Туфанов А. К зауми... С. 7, 8, 9, 25.

193 Ср.: «архетипическое тождество человек=универсум воспроизводится авангардист­ской литературой постсимволистского периода таким способом, что внутреннее и внешнее пространства соотносятся между собой как лицевая и изнаночная стороны; мир помещается вовнутрь отдельного человеческого тела, коль скоро оно призвано быть репрезентантом того, что его окружает (две пространственные конфигурации выступают, следовательно, как конгруэнтные и на всем протяжении имеющие общую границу...)» (Дёринг-Смирнова И. Р., Смирнов И. П. «Исторический авангард» с точки зрения эволюции художественных систем // Russian Literature. 1980. № VIII. С. 418-419).

194 Шапир М. Что такое авангард // Русская альтернативная поэтика. М., 1990. С. 3-6.

195 Крученых А. Новые пути слова ... С. 65, 66.

196 И. Р. Дёринг-Смирнова и И. П. Смирнов также отмечают хаотическую структуру мира и независимость в свою очередь не только субъекта от объекта, но объекта от субъекта («восстание вещей») вплоть до агрессии мира. Субъект не только разрушает мир, но и становится его жертвой (Дёринг-Смирнова И. Р., Смирнов И. П. Указ. соч. С. 408-409). Враждебность внешнего мира, на наш взгляд, представляет собой «реликт» декаданса с его пониманием материи как негативного хаоса.

197 Крученых А. Новые пути слова ... С. 70-71.

198 Гуро Е. Из «Записной книжки» и «Дневников последнего периода» // Гуро Е. Небесные верблюжата. Ростов-на-Дону: Изд. Рост. ун-та , 1993. С. 45, 65.

199 Povelihina A. «Органическое» направление в русском авангарде XX века // Studia Slavica Finlandensia. Tomus XVI/1. Helsinki, 1999. C. 16.

200 Гуро Е. Небесные верблюжата // Гуро Е. Небесные верблюжата. Бедный рыцарь... С. 66.

201 Tyryshkina E. Религиозная концепция Е. Гуро и принципы авторской репрезентации в свете апокрифической традиции // Studia Slavica Finlandensia. Tomus XVI/1... C.150-160.

202 Minc Z. Неопубликованное произведение Елены Гуро «Бедный рыцарь» // Russian Literature. XXIX. 1991. С. 19.

203 «Светлое око мира» // Человек. 1990. №2. С.78.

204 Собрание произведений Велимира Хлебникова. Т. 4. Л., 1930. С. 299, 310, 311.

Вяч. Вс. Иванов указывает на то, что хлебниковская утопия строится на рациональных основаниях (наука, техника и проч.) и этот рационализм и прагматизм есть доказательство его причастности к авангарду (Иванов Вяч. Вс. Хлебников и типология авангарда ХХ века // Russian Literature. XXVII (1990). № 1. С. 13-18). Хо­телось бы добавить, что западный авангард, а также поздний русский более праг­матичны, нежели ранний русский авангард. Хлебниковское творчество, казалось бы, являет собой всеобщую авангардную парадигму. Однако парадокс состоит в том, что «рационализм» Хлебникова – во многом не рациональной, а трансцендентной природы. Он рефлексирует по поводу того, «чего нет на свете», что является плодом его собственной «мозговой игры» так, как будто это существующая реальность. Его воззвания к разуму («Наша основа») – это воззвания не к обыденному разуму и не к той науке, которая существует. Если же Хлебников говорит о уже существующих техни­ческих достижениях, например, радио, то он слишком переоценивает его возможное значение как инструмента единения и преображения человечества. Теория числа Хлебникова, «звездного языка» и проекты по техническому и социальному пере­уст­ройству мира как реальность могли существовать только в его собственном сознании. «Рационализм» Хлебникова неразрывно «спаян» с верой в чудо.

205 Творческое поведение В. Маяковского, осуществившееся в его лирике как цепь актов «энергийного становления», было описано Р. В. Дугановым: «Человек не равен самому себе; он меньше природы, потому что он сотворен ею, и вместе с тем он больше ее, потому что он сам творит новую природу, и, вырастая сам из себя, он умирает и рождается вновь. Таков сквозной сюжет его лирики и его судьбы:

... чувствую

– «я» для меня мало.

Кто-то из меня вырывается упрямо.

Причем выход из себя в нового себя с неизбежностью осуществлялся через искусство. В той же поэме «Облако в штанах» есть чудовищный образ:

... как в гибель дредноута

от душащих спазм

бросаются в разинутый люк –

сквозь свой

до крика разодранный глаз

лез, обезумев, Бурлюк.

Это образ рождения нового видения, нового искусства, вообще новой эстетики» (Дуганов Р. В. Указ. соч. С. 130-131.)

206 Faryno J. Введение в литературоведение. Warszawa, 1991. C. 108.

207  Шмидт Э. Василиск Гнедов: на краю молчания // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. C. 266.

208 Крученых А., Хлебников В. Слово как таковое... С. 53-54.

209 «Когда мы занимаем практическую позицию, смысл нашей деятельности заключается в том, что своим вмешательством мы хотим каким-то образом изменить действитель­ность, и этому результату, который предвидим, мы целиком подчиняем свою деятель­ность и выбор ее инструментов» (См.: Мукаржовский Я. Значение эстетики // Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. М.: Искусство, 1994. С. 123). В данном случае предвидеть результат довольно сложно, да и инструментарий – конструируется здесь же.

210 93. Белая Г. Указ. соч. С. 116. О концепции «нового человека» в авангарде см.: Бобринская Е. Концепция нового человека в эстетике футуризма // Вопросы искусство­знания. 1995. № 1/2. С. 476-495.

211 Например, творчество В. Гнедова может рассматриваться как один из вариантов мис­ти­ко-религиозной практики. См. Шмидт Э. Указ. соч. С. 278.

212 О функции иконического знака в авангарде И. П. Смирнов пишет: «Иконическое прочтение словесного знака отозвалось в поэтике барокко и футуризма в том, что наблюдаемая (или акустическая) форма знака была включена в контекст литературных значений (распространенность звукоподражаний, фигурных стихов, стихотворных под­писей к рисункам (эмблемам), в которых слова становятся эквивалентом живописного изображения, и т.п.). ...Осмысление знака и предмета обозначения как сходных по форме повлекло за собой характерное для барокко и футуризма отрицание естественно-языковой омонимии. Слова, близко либо одинаково звучавшие, полагались тавто­логичными... типа тех, к которым прибегали Симеон Полоцкий... или Асеев (“стекало в стекольнях”). Переносным смыслам была отведена роль прямых лекси­ческих значений (реализация метафоры)» См.: Смирнов И. П. Барокко и опыт поэтической культуры начала XX века // Славянское барокко. Историко-культурные проблемы эпохи. М.: Наука, 1971. С. 351, 352).

213 Крученых А. Декларация заумного языка... С. 179.

214 Зданевич И., Ларионов М. Почему мы раскрашиваемся. Манифест футуристов // Марков В. Манифесты и программы русских футуристов... С. 173, 174.

215 Малевич К. О поэзии... С. 145, 149

216 Истоки подобного мировоззрения можно обнаружить у А. Белого: «Слово сознания должно иметь плоть. Плоть должна иметь дар речи. Слово должно стать плотью. ... художник должен стать собственной формой: его природное “я” должно слиться с творчеством; его жизнь должна стать художественной.

Он сам “слово, ставшее плотью”». (Белый А. Символизм // Белый А. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994. С. 338).

217 Дуганов Р. В. Указ. соч. С. 192-193. Курсив Р. В. Дуганова

218 Марков В. О Хлебникове... С. 186-189, 201-205; Григорьев В. П. Словотворчество и смежные проблемы языка поэта. М., 1986. С. 40-51.

219 Марков В. Указ. соч. С. 205, 207.

220 Это явление как «исчезновение человека» было замечено еще Н. Бердяевым: «Человеческий образ исчезает в этом процессе космического распыления и распластования. Футуристы трубуют перенесения центра тяжести из человека в материю. ...Человек исчезает, как исчезает и старая материя, с которой он был соотносителен.

…Вражда к человеку, к человеческому “я” явственно видна в футуристических манифестах Маринетти» (Бердяев Н. Указ. соч. С. 10, 11).

221 Тюпа В. И. Постсимволизм... С. 32-33. В этом фрагменте говорится о наиболее типичной прагматической стратегии в авангарде, но такое явление как эзотерическая автокоммуникация у В. Хлебникова, о которой упоминает Б. А. Успенский (К поэтике Хлебникова: проблемы композиции // Успенский Б. А. Поэтика композиции. СПб.: Азбука, 2000. С. 283), указывает в очередной раз на типологическую общность авангарда и старшего символизма.

222 Хлебников В. Труба марсиан // Хлебников В. Творения... С. 603.

223 Из альманаха «Садок судей» // Марков В. Манифесты и программы... С. 51-52.

224 Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М.: Наука, 1977. С. 11.

225 Там же. Также см.: Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1977. С. 84-86.

226 Тюпа В. И. Парадигмы художественности (конспект цикла лекций) // Дискурс. Ново­си­бирск, 1998. № 3/4. С. 177.

227 Кант И. Критика способности суждения. М.: Искусство, 1994. С. 180-181.

228 Белый А. Театр и современная драма // Белый А. Символизм как миропонимание… С. 155.

229 Белый А. Проблема культуры // Белый А. Символизм как миропонимание… С. 22.

230 Белый А. Смысл искусства // Белый А. Символизм как миропонимание… С. 123.

231 Иванов Вяч. Две стихии в современном символизме // Иванов В. Родное и вселенское... С. 144. Существо программы символизма образно изложено в стихотворении Вяч. Иванова «Творчество» из сборника «Кормчие звезды»:

Творящей Матери наследник, воззови

Преображение Вселенной,

И на лице земном напечатлей в любви

Свой Идеал богоявленный!

232 Белый А. Театр и современная драма // Белый А. Символизм как миропонимание… С. 161.

233 Толстой Л. Н. Что такое искусство? // Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 20 т. Т. 15. М.: Худож. лит., 1964. С. 87.

234 «Известно, что религиозный культ содержит, как правило, значительную долю эсте­тических элементов; во многих религиях эстетизация культа заходит так далеко, что искусство становится его интегральной составной частью (см. католическое и православное церковное искусство). ... Однако для церкви доминирующей стороной культа всегда является религиозная функция. Если церковь тем не менее позволяет искусству стать интегральной составной частью культа, делается это с условием, что оно подчинится предписаниям, чуждым его собственной сути, подчинится нормам, касающимся не только темы, но и художественного построения произведения (ср., например, синие мантии средневековых мадонн). Цель этих предписаний – ставить на пути эстетической функции преграды, которые, однако, не должны ее подавить или низвести до второстепенной роли, а должны лишь превратить ее в близнеца иной функции. Можно сказать, что в церковном искусстве ... существуют две доминантные функции, одна из которых, религиозная, делает из второй, эстетической, средство своей реализации...» (Мукаржовский Я. Эстетическая функция, норма, ценность // Мукаржовский Я. Исследования по эстетике и теории искусства. М.: Искусство, 1994. С. 51-52).

235 Белый А. Проблема культуры // Белый А. Символизм как миропонимание… С. 23.

236 Белый А. Настоящее и будущее русской литературы // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 348-349. А. Белый имеет в виду «Критику способности суждения» И. Канта (о «целесообразности без цели» см. раздел первый «Аналитика эстетической способности суждения», книга первая «Аналитика прекрасного», параграфы 10-12).

237 Белый А. Театр и современная драма // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 154, 155.

238 Чистякова М. Г. Утопия «чистого сознания» в искусстве авангарда: Автореферат дисс. на соиск. учен. степ. канд. философ. наук. Тюмень, 1999. С. 1.

239 Берковский Н. Я. Романтизм в Германии... С. 46.

240 Брюсов В. Бальмонт (К. Д. Бальмонт. Будем как солнце. Книга символов. М., книгоиздательство “Скорпион”. 1903) // Брюсов В. Среди стихов. 1894-1924… С. 78, 79.

241 Там же. С. 81. Курсив наш – Е.Т.

242 Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 139.

243 Чулков Г. Оправдание символизма // Чулков Г. Наши спутники. 1912 – 1922. М.: Изд. Н. В. Васильева, 1922. С. 113.

244 Hansen-Love A. A. Mandel'shtam's Thanatopoetics // Readings in Russian Modernism. Культура русского модернизма… P. 139.

245 Там же. P. 149.

246 Мандельштам О. Э. Утро акмеизма // Мандельштам О. Сочинения в 2 т. Т. 2… С. 144.

247 Эткинд Е. Кризис символизма и акмеизм // История русской литературы. XX век. Серебряный век. М., 1995. С. 477

248 Белый А. Искусство // Белый А. Символизм как миропонимание... С. 242.

249 Бердяев Н. А. Смысл творчества // Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М.: Правда, 1989. С. 453.

250 Шиллер Ф. О наивной и сентиментальной поэзии // Шиллер Ф. Собрание сочинений в 7 т. Т. 6. М.: ГИХЛ, 1957. С. 410.

251 Кант И. Указ. соч. С. 176.

252 Рассмотрение взаимосвязей авангарда и социалистического реализма выходит за пределы данной работы. Различные концепции по этому поводу выдвигались Б. Гройсом, В. Паперным, Х. Гюнтером, В. Тюпой и др. См.: Гройс Б. Рождение социалистического реализма из духа русского авангарда // Вопросы литературы. 1992. Вып. I. С. 42-61; Паперный В. З. Культура Два. М., 1996; Гюнтер Х. Художественный авангард и социалистический реализм // Вопросы литературы. 1992. Вып.III. С.161-175; Тюпа В. И. Постсимволизм. Теоретические очерки русской поэзии XX века. Самара, 1998.

253 Самый яркий и парадоксальный пример здесь – В. Хлебников, который гениально балансирует на грани творения искусства и его разрушения.


1   2